Я криво улыбнулась и сомкнула веки обратно, продолжая ворошить нашу связь безжалостно и бескомпромиссно, доставая из неё все, что только могла достать, не обременяя себя при этом никакой осторожностью. Вот я увидела юношеский лик, который Селен забрал самым первым: смуглый, веснушчатый, еще нецелованный... Вот я увидела, как он пожирает заживо лошадь, вспоров ей брюхо заржавелым серпом и вытащив внутренности; вот он учится менять форму — мужчина, женщина, снова мужчина; вот он сидит на верхушке старого клена и, любуясь звездами, напевает ту самую песню о запретной любви, которую случайно подслушал в трактире, пока обгладывал в погребе кости его владельца.
Грохот, с которым посыпались остальные части совиного дома, заставил меня прерваться и вскочить с места. Щеку лизнул мех, на котором сидел запах масла из можжевельника, браги и пряной хвои. Медвежий Страж, может, и был громоздким и неповоротливым, но медленным его назвать не поворачивался язык: он с легкостью проломил собой завал, чем окончательно уничтожил дом, и пронесся мимо меня к Селену.
— Рубин!
Солярис вместе со всеми остальными стоял на обломках того, что еще некогда было прекрасной священной обителью. Замызганный кровью, грязью и блестящей крошкой от разбитых витражей, но по крайней мере живой. На его брони прибавилось еще порядка десяти трещин, однако они медленно срастались на нем, обтянутые между чешуей шерстяной тканью — серой, как волчья шкура. Не то благодаря ей, не то благодаря собственной способности исцеляться, но Солярис тоже хромал все меньше и меньше по мере того, как приближался ко мне.
— Рубин, бежим! Скорее!
Завыли волки. Засветилось множество золотых глаз в темной кристальной чаще. Призванные дети Волчьей Госпожи окружили Селена, но она застыла, не найдя в себе материнских сил, чтобы велеть им вступить в схватку, ибо это означало отправить их всех на смерть. Ведь даже Медвежий Страж не справился с Туманом. Призванный им, неразумный и обманутый в своем безумии, Страж одним махом отбросил к деревьям Принца и добровольно опустился перед Селеном на колени.
— Нет! — взвизгнула Волчья Госпожа, натягивая пряжу на веретено, но было поздно.
Рука Селена пробила грудь Медвежьего Стража насквозь, погрузилась в него, как в воду, и великий берсерк завалился на бок под отчаянный крик Кочевника без всякого сопротивления, когда Селен вытащил из него бьющееся сердце.
— Теперь мне лучше, — улыбнулся он, вкусив его. Сердце было гигантским, будто действительно медвежье. Оно едва умещалось в ладони Селена и все еще пульсировало, отчего кровь струилась у него между пальцев. Он жадно пил ее, текущую по подбородку, и проталкивал мягкие куски себе в рот, закатывая глаза от удовольствия. — Как же хороша плоть богов, как хороша!
К горлу подступил тошнотворный ком. Волки завыли снова.
— Кажется, я понял все, — сказал Совиный Принц, взирая на это с кромки кристального леса. — Вот оно — твое ярмо.
Он справился с оцепенением раньше нас всех. Снова бросился на Селена сзади, надеясь успеть застать его врасплох и снова рассечь крылом снизу доверху, но окровавленные руки, выронив объедки сердца, впервые коснулись его раньше. Селен возымел силу чужую, украденную, и схватил Совиного Принца сразу за оба раскрытых крыла. Послышался оглушительный хруст, и хотя сам Принц не издал при этом ни звука, стало ясно: пришел конец еще одному богу.
— Остановись!
На этот раз кричала я. Кричала так громко, как кричала всего раз в своей жизни, когда думала, что отец вот-вот казнит Соляриса у меня на глазах в тронном зале. Но даже тогда во мне теплилась надежда, что я могу все исправить. Сейчас же никакой надежды не было. Я кинулась через холм к Селену от безысходности, выдернув руку из когтистых пальцев Сола, схватившего меня и попытавшегося отволочь назад, но не удержавшего.
— Не делай этого, Селенит! Я приказываю тебе!
Я не верила, что мое слово действительно что-то значит для него, однако Селен и впрямь замешкался. Рот, перепачканный в крови Стража, изогнулся уродливым серпом и приоткрылся, обнажая острые зубы, как гвозди. Казалось, время, которое и так текло в сиде совсем иначе, окончательно замерло. Та половина души, что хранилась во мне, была готова разорваться еще на тысячу частей при виде поверженных богов, павших по вине моего рождения. Неужели это была та судьба, за которой я сюда явилась? Неужели Совиный Принц этого и желал? Он не сопротивлялся тоже, как и Страж, только откинулся назад Селену на руки. Молчал, но дрожал от боли, ломая ногти о землю.
— Любовь моя, они хотят нас разлучить, — произнес Селен нарочито ласковым, снисходительным тоном. — Они не дадут нам быть вместе, ты же видишь.
