Я резко обернулась, преисполненная желанием узреть, кто осмелился бросить мне такое в спину, и удовлетворенно хмыкнула, убедившись, что то был Борей. Он встал с места, оттолкнул Вельгара мускулистой рукой, покрытой чешуей, как стальным доспехом, и опустил вниз свою курительную трубку. Из той посыпался недокуренный табак. По-прежнему ли им руководила ненависть ко мне же он действительно верил в то, что говорит, но решительность Борея не пошатнул даже вопрос Мидира, достаточно громкий, чтобы эхо разнесло его по всему залу:
— Не тот ли это дракон, драгоценная госпожа, который был заодно с предателем Сенджу? Почему он избран Старшим, а не заклеймен тоже?..
— Потому что я был всего лишь хёном Сенджу, а не его совестью или голосом рассудка, — ответил Борей бесстрастно, без труда выдержав оценивающий взгляд Мидира, которым тот сверлил его из-за моего плеча. — Долг каждого хёна — защищать своего Старшего и исполнять его волю, и я прекрасно проявил себя в этой роли, раз даже люди наслышаны о моей верности. Теперь же мой долг — хранить верность всем сородичам. Я голосую против участия драконов в войне и жизни среди людей не потому, что питаю личную неприязнь к Рубин, а потому, что за три тысячи лет давно успел изучить людей. История не раз доказывала, что нам не место среди вас. Никто не предает так жестоко, как люди...
— Да что ты говоришь, Борей
«Фэхья» означало «металл», а «Тиссолин» — «коронованный». Если Сильтан учил меня в основном ругательствам на драконьем, то вот от Мелихор я нахваталась много полезного. Той, кто обратился к Борею столь почтительным образом, но таким почтительным тоном, оказалась Мераксель. Значит, я не ошиблась, когда заметила дракона с фиалковой чешуей в небе. Но что она делает здесь? Почему не осталась вместе с Дайре в Дану и, главное, зачем помогает мне сейчас? Хотя не знаю, можно ли это было назвать помощью, покуда каждое слово ее заставляло Борея клацать челюстью:
— Мы оба поддерживали Сенджу в его стремлениях и оба остались крайними, когда он исчез, — продолжила Мераксель. Даже среди сородичей, от внутреннего жара которых нагревались стены, она куталась в свою лазурную шаль, будто все время мерзла. — Я ненавижу человечество точно так же, как ты, ибо мое тело не принадлежало мне целых двадцать лет, пока был жив прошлый ярл Дану. Тем не менее, есть люди, близкие моему сердцу. Хорошие люди. Мой сын, Дайре — один из таких. И королева Рубин тоже. Ибо не станет плохой человек отдавать свою жизнь за то, чтобы жили другие...
— То, что она «хорошая королева», не гарантирует нам, что она сдержит свои обещания и не поступит, как ее отец. К тому же, нет ни одного доказательства того, что королева Рубин и впрямь умирала, кроме сплетен, которые принесли в Сердце мои импульсивные детеныши, — парировал Борей резко. — Люди, как известно, не возвращаются к жизни. Скорее всего, то лишь очередная красивая легенда об очередном человеческом правителе, пытающемся произвести на нас впечатление.
— Вы можете подвергать сомнениям слова нашей королевы, но не ее подвиг! — воскликнул Мидир, и я немо обрадовалась, что повелела хускарлам не брать с собой оружие, иначе, увидев своего командующего в такой ярости, они бы тут же схватились за него. — Королеве Рубин пришлось жертвовать собой из-за вашего высокомерия! Ее пронзили прямо в грудь на крыше этого замка, на глазах у десяти хускарлов и вашего треклятого Сенджу! А вы...
— Все в порядке, Мидир, — сказала я мягко, приложив руку к его наплечному доспеху. Даже тот был теплым наощупь, впитав в себя не то злость Мидира, не то драконий жар вокруг. — Раз уж зашла речь, мне несложно показать им.
Я действительно была готова к этому — готова доказывать чистоту своих помыслов столько раз, сколько потребуется, чтобы наконец-то заслужить уважение; готова нарушить заветы покойного отца, сокрушить людские устои и изменить ход истории ради того, чтобы моим потомкам никогда не пришлось делать того же. И открыть миру свое сердце, даже буквально — не такое уж смелое деяние после всех прошлых.
Охваченная волной удушливого отчаяния, граничащего с гневом от беспочвенных обвинений, я дернула золотые фибулы своего платья, скрепляющие вырез под горлом и декольте. Они не предназначались для того, чтобы расстегивать их, и потому мне пришлось приложить силу, чтобы оторвать ушло игры от ткани и заставить ту разойтись, обнажить сначала мою шею, а затем верх груди, где ее пересекал безобразный крестообразный шрам от драконьих когтей.
— Рубин, не надо.
Ладонь подошедшего Соляриса легла мне на грудь, закрывая распахнутый вырез платья и застегивая фибулы обратно. Меня будто осветило теплое весеннее солнце, хоть за окном то уже зашло — таким был взгляд Соляриса, несмотря на то, как плотно сжимались его губы и зубы.
— Королева Рубин не должна ничего вам доказывать. Это я должен. Ведь это я убил ее. Так будет справедливо.
— Солярис...
