Конечно, что такое две недели сборов для армии целого туата? Но теперь основной моей армией были драконы — и все, что им было нужно, это дождаться остальных сородичей, достаточно зрелых и согласных по доброй воли сражаться с нами бок о бок. Один из Старших пообещал по меньшей мере две тысячи таких сородичей, которые прибудут уже к концу месяца зверя, но Акивилла тактично предупредила, что это в лучшем случае — скорее всего, присоединится максимум тысяча. После завоеваний Оникса драконы желали забыть о войне, как о страшном сне, и не в порядках Старших было принуждать их силой или уговорами. Драконы могли прибыть в Дейрдре лишь потому, что сами этого хотели. Или не прибыть вообще.
Я решила не питать ложных надежд и посвятила эти две недели тому, чтобы проработать вместе с советниками все возможные исходы, пути и решения. Зал Совета буквально стал мне вторым чертогом — в своем первом я появлялась лишь для того, чтобы переодеться и вздремнуть пару часов, прежде чем снова отправиться на заседание, тренировку или в казармы, разбитые на границе Столицы для сбора
Стянув с рук ленты из телячьей кожи, пропитанные потом и кровью, я решила, что могу сегодня позволить себе заняться делами не только королевскими, но и личными, и устремилась на поиски Матти, которая наверняка не меньше моего хотела бы узнать о тайне Сола и Гектора. Я не видела ее с самого пира, занятую наведением порядка и заботой о наших достопочтенных чешуйчатых гостях. Пускай большинство драконов и изъявили желание поселиться в можжевеловых лесах или в Столице, где пропитание они добывали себе сами посредством охоты или продажи своих драгоценностей, в замке их все равно оставалось больше, чем людей. Кажется, Маттиола даже ночью не покидала бадстовы для слуг, и мне хотелось верить, что делает она это исключительно из преданности своему делу, а не потому, что прячется от Вельгара. Тот бесшумно шнырял по замку с утра до вечера, и один раз мы даже поздоровались и обсудили свежесть пшеничных булочек, которые подавали на завтрак, прежде чем разойтись. Ни с кем, кроме меня, он за все это время ни разу не заговорил (даже с братьями). Потому, пересекая южное крыло и вдруг заслышав его голос, я и застыла, пораженная. А когда к нему добавился голос Маттиолы...
— Пожалуйста, перестань. Думаешь, я совсем глупая, раз прислуга?! Думаешь, мужчин за жизнь не видывала и откровенной лести не слыхала? Я не слепая, прекрасно вижу себя в зеркале и сама знаю, чего стою, а чего нет. Не нужно меня добрым словом приголубливать, хочешь — забирай свой медальон и дело с концом. Я с тебя обещаний не брала!
Там, за поворотом коридора с мягкими альковами, где еще недавно Матти писала Вельгару письма и пряталась от мирской суеты, раздался металлический звон, словно кто-то неистово дергал за ювелирную цепочку на шее, но та никак не хотела сниматься.
— Нет, все-таки ты очень глупая, — донеслось до меня следом вместе с усталым вздохом. — Только не потому, что прислуга, а потому что не слушаешь, что люди тебе говорят! Хорошо, я понял... Не хочешь слушать, тогда смотри. Не на меня смотри, а вот сюда, Маттиола.
Шелест пергамента и еще один вздох, на этот раз прерывистый и удивленный. Прижавшись спиной к каменной кладке, где пролегал петроглиф о сошествии Дейрдре с Меловых гор под руку с духом северного ветра, я сжала пальцы в кулак, борясь с нестерпимым желанием выглянуть, и вся обратилась в слух.
— Что... Что это? — спросила Матти спустя минуту после того, как шелест прекратился.
— Твой портрет.
— Нет, это не... Когда ты успел?
— Не я сам, конечно. Живописец из меня паршивый. Зато один из моих братьев, Осилиал, имеет то, что люди талантом называют. Ему даже необязательно показывать, что нарисовать нужно — достаточно описать. Вот я и пошел к нему после пира, решил тебе подарок сделать. Ты только с холстом поосторожнее, а то краска еще не высохла...
— Но на этом портрете я... Не такая... Другая...
— Разве? Присмотрись.
— Да, я вижу. Я имела ввиду... Здесь шрамы не такие уродливые.
— Они и в жизни совсем не уродливые, Маттиола.
— Но на картине я выгляжу лучше.
— Нет. На ней ты такая же, как везде. Такая же, какой я тебя вижу, когда смотрю. Ты красивая, Маттиола. Всегда красивая.
