— Они вкусные! На что хочешь поспорить готов, что ты не разочаруешься! — заверил с тонкой-тонкой чирикающей радостью. Поспешно развязал ниточку, развернул листья и протянул парочку мягких лепёшек, чудесным образом сохранивших былое тепло.
Кристиан сладкое не любил, но лепёшки эти, одурманившие безумными запахами диких ягод, яблока и намешанной с корицей сахарной сладости, повертев немного в пальцах, всё же надкусил и тут же, не веря тому, что у еды вообще может быть подобный вкус, выдохнул:
— И впрямь… вкусные…!
Вит, подтянув под себя ноги на мурлычущий кошачий манер, довольно прищурил глаза, из-под ресниц наблюдая, как мужчина уплетает нежную сыпучую сдобу.
— Я же тебе говорил! И колдовства я в них почти никакого не добавлял, Кристидруг. Совсем чуть-чуть разве что, чтобы они оставались тёплыми и…
Кристиан, поперхнувшись, резко прекратил жевать.
— И свежими… — с лёгким разнервничавшимся испугом стушёванно закончил Вит. — Кристигосподин…?
Мужчина, обдавший похолодевшим и почерневшим взглядом, с трудом проглотил застрявший в глотке кусок. С неприязнью покосился на лепёшки, зажатые в руке. Наверняка хотел было отбросить те куда подальше — Вит наглядно это по нему прочитал, — но отчего-то не решился, сдержался, передумал, не смог: то ли его обидеть побоялся, то ли что-то ещё. Зато, потемнев лицом, обвиняюще прорычал, глядя без прежней растворившейся мягкости:
— Ты же сказал, что никаких приворотов в них нет, лжец.
Вит, прикусив язык, расстроенно и несколько недоумённо качнул головой.
— Их и нет там, приворотов-то. Ничего такого нет — только толика простенькой безобидной магии, чтобы они подольше не портились. Я не лгал тебе, Кристи, поэтому совсем необязательно называть меня лжецом…
Тщетно. Кристиан ему однозначно не верил.
Прикусив губы, Вит помешкал, поглядел искоса на свою сумку. Затем, переборов скрытое сомнение, повторно полез в её пасть, доставая на свет чистый свиток свёрнутого в трубку пергамента. Развязав алую шерстяную верёвочку, бережно разложил тот на кровати, приглаживая ладонями топорщащиеся смятые края.
Кристиан, сумрачно наблюдающий за его вознёй с нехорошим прищуром, предупредительно спросил:
— Что ты собрался делать?
— Сейчас увидишь. Я докажу тебе, что волшебство может быть и безвредным, и приятным занятием, Кристигосподин.
— Эй… Не делай здесь ничего! Не смей! Я тебе не разрешал, а ты дал мне слово, помнишь?
Вит, неброско оглянувшись через плечо, обдал мужчину впервые самую капельку похрустывающим инеем взглядом, в котором явственно проглядывал горличный укор из тех, с которым глядели застреленные на охоте умирающие звери.
— Я отдал всю свою жизнь за право обучиться колдовству и стать однажды одним из тех, кого с трепетом назовут громким словом «колдун», пусть и колдун тот был бы светлым да добрым, — с горькой проскулившей смешинкой шепнул он. — Жизнь моя состояла из пяти лет, которых я не могу вспомнить, и пятнадцати последующих весён в хижине господина, и каждый день я старался чему-нибудь научиться, что-нибудь запомнить, чем-нибудь кого-нибудь удивить… Понимаешь, я больше совсем ничего кроме этого не знаю, ничего не умею, не понимаю, как могу прожить свою жизнь ещё… Магия — самая большая, самая важная часть меня. Поэтому, Кристигосподин, просто позволь мне кое-что тебе показать, ладно…?
Кристиан, впервые услышавший от прежде юлящего юнца такое вот откровение, болезненно саданувшее по сжавшемуся в грудине сердцу, не смог вымолвить ни единого слова против. Сдавшись, замолк, мрачно глядя, как волхвун вынимает из сумки баночку с чем-то красным, вязким. Окунает туда три пальца, начинает выводить по бумажной поверхности непонятные ему буквицы…
Запоздало он вспомнил, что юнец действительно упоминал вчерашней ночью о редком и ценном умении читать, в то время как сам Кристиан знал один только устный цифирь и во всех этих причудливых закорючках не разбирался.
Собаки, тоже по-своему заинтересованные происходящим, подтекли теснее, облепили ноги Вита тёплыми мохнатыми боками; одна положила на костистые колени тяжёлую голову, другая принялась покусывать подол выпростанной из штанов рубашки.
Вит, нарисовав настоящую неловкую улыбку, бывающую на его губах слишком-слишком редко, ласково потрепал зверюг по загривкам, после чего снова вернулся к своим письменам.
Буквы — ровные и витиеватые — ложились на жжёно-сахарную белоснежность плавными строками, будто дождь на талую апрельскую лужу. Впитывались, наливались глубоким карминовым цветом. Когда же Вит поставил последнюю летучую точку — красный вдруг вспыхнул, обернулся декабристо-синим, заклубился пазимковым туманом, пополз, шипя и извиваясь, по комнате.
Собаки, заворчав, отпрянули, внимательно уставились на незнакомые полупрозрачные пары, наливающиеся изнутренним сиреневатым свечением. Кристиан, позабыв обо всём, о чём собирался сказать мальчишке в этот неожиданный вечер, переводил потерянный, но настороженный взгляд то на волхва, то на творимое тем заклятие, то на покалывающие руку жаром лепёшки.