— Потому что, Кристи…
— Почему ты не можешь просто уйти, сбежать, взять и не возвращаться к нему?! Вот же чёрт, я…
— Да послушай же, Кристи…
— Я не позволю тебе уйти из моего дома, ты понял? Никуда ты нынче ночью не пойдёшь, и дело само собой как-нибудь разрешится! А если эта скотина заявится сюда за тобой — то там мы с ним и моими псами как следует и потолкуем.
— Да услышь ты меня уже наконец, Кристи! — Чародей, перехвативший его за запястье, оплётший пальцами и неуверенно на себя дёрнувший, глядел умоляюще, устало, с запавшими под глазами чернушными пятнами. — Я не… не могу я. Сделать того, о чём ты сейчас говоришь. Как бы ни хотел, не могу… я.
— Почему? — упавшим голосом спросил мигом сникший мужчина.
— Потому что. Потому… Пойми, если я нарушу договор — он отберёт у меня всё, чему успел обучить. Я больше никогда не смогу использовать колдовство, я забуду его так же, как другие, вырастая, навсегда забывают свои самые первые годы… — на дне тёмных-тёмных синялых зрачков увядающим осенним блеском промелькнуло эфемерное нежное существо с мотыльковыми крыльями за хрустальной спиной. — Я снова разучусь видеть их, слышишь?! Только на сей раз уже без надежды и возможности хоть когда-либо это исправить!
— И что с того? — Кристиан, как ни старался, не понимал. Схватив юнца за плечи, он чуть аккуратнее, чем до этого, приложил того головой о стену, злостно уставился в нездорово поблёскивающие влажнеющие глаза. — Да плевать мне на этих твоих пресловутых фей или по кому ещё ты здесь сохнешь, болван! И тебе тоже должно быть плевать! Зато останешься живым и вольным поступать, как пожелаешь сам! Что, по-твоему, это того не стоит?
— Да не знаю я! Не знаю, как ты не поймёшь? Я не привык к ней, к той жизни, которой живёте вы все, и я понятия не имею, чего же мне, как ты говоришь, пожелать! Я отдал всю свою жизнь этой самой магии, которая отныне заменяет мне привычную кровь. Я не могу лишиться её теперь, когда научился дышать самыми потаёнными её истоками, Кристи… Не могу я! И потом… ты прав, и он ведь наверняка придёт за мной. За мной, за тобой, без разницы… Без магии я уже ничего не смогу с этим сделать и ничем тебе не помогу, понимаешь? Он так или иначе заберёт меня и убьёт тебя… А я не позволю, нравится тебе или нет, этому случиться!
Кристиан, сверкнув промелькнувшими за линией губ клыками, взбешённо сжал кулаки и, не совладав с порывом, ударил одним из них в стену рядом с головой Вита, оставляя в дереве глубокую покорёженную вмятину.
Юный колдун, на чью макушку осыпалась горсть подпотолочной трухи, вздрогнул, закусил нижнюю губу, со смятением уставившись на обуянного яростью и неприятием мужчину.
— Ты думаешь, что я не смогу защитить тебя…? — наконец, хрипло выдохнул тот, придя к какому-то сплошь не тому выводу, на который рассчитывал растерявшийся Вит, попытавшийся приоткрыть рот, но так и не нашедший ни малейшего подходящего слова.
Синие глаза, насильно пытающиеся отвернуться куда-нибудь в сторону, но раз за разом неизбежно возвращающиеся к перекошенному серому лицу, разбито метались туда и сюда, дыхание колотилось пойманной в клетицу птахой, и белокурый волшебник никак не мог себе объяснить, почему он совершенно не ждал услышать этих слов. Почему они, всё-таки случившись и прозвучав, плеснули в нарисованную для него картину жизни незнакомой, но тёплой чёрно-красной краской, замазавшей все прежде знакомые улочки, холмы и прилесья?
Пытаясь сладить с разыгравшимся болезненным пульсом, Вит опустил ненадолго ресницы, глубоко вдохнул, медленно-медленно выдохнул и, всецело себя прокляв, упрямо растянув губы в дурной, пытающейся нарисовать бесконтрольное жизненное счастье улыбке, разрезавшей ему всю воспротивившуюся плоть отравленными охотничьими ножами, поверхностно проговорил споткнувшимся оседающим голосом:
— Как бы твои речи ни были сладки, мне, боюсь, всё равно пора возвращаться, Кристидруг. Ночь нынче необычайно темна, а я очень не вовремя потерял между нашими с тобой мирами единственный надёжный проход. Быть может, ты окажешься столь любезен и проводишь меня? Одному бродить там страшновато, а у тебя здесь имеются такие замечательные собачки. И сам ты, надо сказать, почудеснее любой, даже самой страшной, собачки…
Вит чувствовал, надрезно чувствовал, как выливается оглушающими волнами чужая бессильная злость. Как обхватывает его за сдавливаемое горло, как сковывает по рукам и ногам…
Правда, где-то там же Кристиан, кое-как с собой сладивший, пусть и, стало быть, далеко не до конца, просто взял и от него отстранился. Поднялся, отряхнувшись, на ноги, намеренно пренебрегая смотреть в оставленную за спиной запретную сторону, окликнул встрепенувшихся псов.
На миг Виту, всё так же сидящему возле кроватной спинки и бесцельно наблюдающему за чужими молчаливыми сборами, почудилось, будто мужчина, пока надевал сапоги, размыто и странно склонился над его распахнутой сумкой…
Но уже в следующее мгновение видение это быстро растворилось, рассеялось и ушло, сменившись угрюмой обидой в кое-как обернувшихся красных глазах.