К одиннадцати утра, когда Денниса Гилдера наконец-то выпустили из городской больницы Либертивилля (правила запрещали ему вставать на ноги на территории больницы, поэтому до дверей его везла на инвалидной коляске Элейна), небо уже начало затягивать тучами, и вокруг солнечного диска образовался зловещий ореол. Деннис, орудуя костылями, осторожно пересек парковку в окружении родителей и сестры – впрочем, поскользнуться он не мог при всем желании: дворники щедро посыпали асфальт солью, несмотря на полное отсутствие снега или льда. Перед тем как сесть в машину, Деннис на секунду замер и подставил лицо свежему ветру. Очутившись на улице, он словно бы родился заново. Будь его воля, он бы стоял тут часами.
В час дня семейный универсал Каннингемов подъезжал к Лигоньеру, что в девяноста милях к востоку от Либертивилля. Небо к этому времени стало равномерно серым, и температура воздуха упала на шесть градусов.
Арни предложил родителям не отменять традиционный визит к тете Викки и дяде Стиву – сестре Регины и ее мужу. В последние годы две эти семейные пары непременно встречались на Рождество: то Викки со Стивом приезжали в гости к Каннингемам, то, наоборот, Каннингемы ехали к ним. Родители запланировали поездку еще в начале декабря, затем отменили – когда у Арни начались «проблемы», – но в начале минувшей недели Арни стал настойчиво уговаривать их поехать.
Наконец, после долгого телефонного разговора с сестрой, Регина сдалась. Главным образом потому, что Викки говорила спокойным понимающим тоном и не совала свой нос куда не просят. Это оказалось самым весомым аргументом в пользу поездки – куда более весомым, чем Регина готова была признать. Последние восемь дней (с тех пор как Арни арестовали в Нью-Йорке) она только и делала, что отражала бесконечный поток злорадных расспросов, замаскированных под сочувственные. Во время разговора с Викки Регина наконец не выдержала и разрыдалась. Впервые за восемь дней она позволила себе такую роскошь. Арни спал в своей комнате. Майкл (в эти дни он слишком много пил – «Праздники же!») отправился пропустить бутылочку пива с Полом Стриклендом, еще одним университетским изгоем. Вряд ли дело ограничилось бы одной или двумя бутылками – скорее шестью, а то и десятью. Если бы позже Регина поднялась в кабинет мужа, то застала бы его за письменным столом: он сидел бы прямо, как штык, и смотрел перед собой сухими, но налитыми кровью глазами. В таком состоянии не стоило даже пытаться с ним разговаривать – начал бы бормотать что-то бессвязное о далеком прошлом. Регина подозревала, что у Майкла случился тихий нервный срыв. Себе она такую роскошь позволить не могла (в своем разгневанном и глубоко уязвленном состоянии она считала это именно роскошью), и каждую ночь в голове у нее вихрем крутились всевозможные планы и варианты развития событий – до трех-четырех утра. Все ради одного – «помочь семье пережить случившееся». Только так, туманно и без подробностей, она позволяла себе говорить об аресте сына. «Проблемы Арни», «случившееся».
Однако во время телефонного разговора с Викки Регина почувствовала, как ее железные нервы дали слабину. Она долго плакалась ей в жилетку – на расстоянии, – а Викки спокойно и ласково ее утешала. Регина возненавидела себя за колкие замечания, которые отпускала в адрес сестры все эти годы. Дочь Викки бросила университет, вышла замуж и стала домохозяйкой, а сын довольствовался учебой в техникуме («Ну уж нет,
Майкл, разумеется, согласился; другого Регина от мужа не ждала – да и не потерпела бы.
