Он нанялся в Дом моделей прислугой за все: рабочий сцены, электрик, осветитель. Каждый вечер видит Вику. Модель: с подиума раздеться, подают очередное платье, курнуть зажженную сигарету, в зеркало глянуть – пошла от бедра. На все две минуты. (Не забыть платье надеть, в белье не выйти). Часа через два косметика на их лицах жухнет серыми пятнами. В гонке дивы не стесняются мужчин, вычеркивают из сознания. Сема видел Вику за кулисами в белье и с сигаретой, заговорить с ней не одетой не смог. В конце сезона она подошла. Отец отдал Семену «жигули – копейку», катались на тряской машинке и научились молчать вместе. Семена тяготил скорый призыв в армию, Вика об этом не упоминала. Страстно, до онемения скул, целовались иногда, лезть под юбку и мысли не было. Осмелься он – Вика взглянет удивленно. Ему было восемнадцать, ей уже двадцать два.
– О чем вы мечтаете – сказал сосед. – У нас свидание Радомеса с дочерью фараона Амнерис. Она его любит, а он ее… так. Смотрите, Аида их засекла. А ведь на сцене до взвода солдат охраны!
Семена призвали в армию. Время течет то плавно и скучно, то бурлит: маневры, то полроты в самоволке, то стрельба на посту. Семен вышел в деды и нашил на погоны лычки. Вики не видел года полтора, еще год не увидит. Она пишет редко. Случай помог.
Летом загнали Семена дальний полевой склад охранять. Под деревянными навесами панцирные кровати, ржавые печки – буржуйки, плащ – накидки против атомной войны. Сослан, декабрист в лесной глуши. Палатка в полный рост, жратву на неделю привозят. В помощниках у Семы рядовой Вася Колесников. Вася наладился менять в соседнем селе армейскую селедку на яйца, молоко, что-нибудь с огорода. С учительницей пропадал, Сема оставался один. Всю армейскую жизнь не хватало ему одиночества. Оно и есть свобода.
К вечеру жара спала. Солнце в поперечных полосах облаков садилось за лесами. Неурочный звук мотора. Машина скребет днищем забытую дорогу. Солдат – шофер открывает дверцу «волги», вытекают тонкие женские ноги неописуемой длины. Связистка Тоня, на клавишах штабного аппарата нежными пальцами играет. Высокая, хрупкая русая женщина, мило изящная и молодая, она нравится Семену.
– Полигон, смирно! – кричит он, завидя командира полка Маклакова. Хотя ближе двадцати пяти километров в округе солдат нет. Полковник мнется, пока шофер и сержант отойдут, и ныряет вслед за Тоней в палатку. Жарко им там будет. Шофер вынимает раскладные удилища.
– Пойдем у озера посидим. Тонька кричать будет, страх. Не первый раз вожу, наслушался.
Темнота загустела под высокими елями. У палатки горел костер. Маклаков снял китель, сапоги и портянки. Остался в галифе, завязанных на щиколотках тесемками, и в белой майке. Тоня, увидя Семена, поднялась в палатку. Сема сунулся было ей разыскать свечу, Маклаков остановил взглядом. Он разлил водку.
– Сержант, отойдем, поговорим. Сегодня ты все узнал – и забыл. Десять дней отпуска, не считая дороги.
Обезумели Маклаков и Тоня. Гарнизонные жены в куски порвут.
– Война! Фараон назначил Радомеса командующим эфиопским фронтом! – воскликнул обиженно сосед. – Кадровая ошибка фараона.
– Вы офицер? – тихо спросил Семен.
– В отставке. Кадровая ошибка нашего фараона.
…Забежать на час домой, гимнастерку сбросить. И в уют и тишину Викиной квартиры.
– Викуля, редко писала.
– Тебя, дурака, ждала.
Пошла безоглядная, нежная, жестокая любовь, до боли и бессилия.
Утром вошла Анна Никитишна, мама. (Тещей ее называть? – подумал Семен). Покосилась на растерзанную постель.
– Дело ваше, я не ханжа. Подумай: знакомые Вики кончают университет, сколько девушке на подиуме метаться. И сколько тебе, Семен, еще служить? Мне кажется, у вас с Викой нет перспектив. Решайте, решайте сами. Тонная и интеллигентная дама.
