Ханне и Юрис жили в разных этажах уцелевшего дома на западе Берлина. Последний подарок от вермахта: десятилитровая банка из-под повидла. Юрка приделал ручку и носил Ханне воду. Они не стали любовниками. Однажды в пьяную ночь шло к тому. Но между ними втиснулся Арнис. Ханне не могла постичь, почему он остался на берегу. Предал ее в решительную минуту, упал в толпе? Мучилась этим, Юрка о прежнем не говорил. Город лежал в немыслимых, фантастических руинах, но пивные налаживались в первых этажах разбитых домов. Возвращаясь ночью во хмелю, он думал об Арнисе, и что же случилось на причале. Злобное чувство к другу, избравшему широкий и непонятный мир? Любовь к Ханне? Месть ей? Всплеск моей ярости на открывавшийся мне горький путь. Месть самому себе в осознании ошибки. Фельдфебель выкрикнул команду, солдат отбросил Арни в толпу. Он упал, голова, возвышавшаяся над всеми, исчезла. В этот миг Юрис решил бежать и бросил винтовку. Не скажи он короткой фразы фельдфебелю, не крикни тот солдату – и Арнис мог бы катить сейчас на велосипеде по утреннему Берлину, я же строиться на утреннюю поверку в лагере на Колыме. Крушение мира весной сорок пятого сблизило их троих. Щемящую юношескую близость там, на Немецком хуторе, он не мог забыть. Умилялся чужой любви? «Кто ест вместо вареной картошки печеную на костре, чистит только свои картофелины», – присказка скаутов. Юрка был командиром скаутской десятки. В позапрошлой жизни.
– Буду жить семьдесят пять лет! – решил Юрис в самой ранней юности. Отец состарился, из годов вышел в семьдесят. Сын поставил себе пять лет более. В первую треть жизни шел от приключения к приключению. Он притягивал их, как согретый рукой учителя эбонит лейденской банки – бумажный лист. В пивной на Луитпольдштрасе к десяти часам вечера говорили о возвращении пленных из СССР, потом – кто виновен в ужасной войне. Юрис вмешался во хмелю. Речь Гитлера после Сталинграда, читаная в айзаргской газетке, назойливо помнилась Юрису, сводя с ума: «Я уже отдал миллион драгоценных арийских жизней». Подумал, на что бы употребить, и отдал. Фюреру, и бредовому расовому превосходству, в пивной никто не симпатизировал. Но чужак говорил о Сталинграде с явным акцентом, подбирая слова. Raus! – крикнула хозяйка за стойкой, вон! В уголках ее рта выступили капли белой слюны. Не знал же Юрис, муж погиб у Волги. Он пытался объяснить – Старая Русса, Ржев, Курляндия – Легион. Но забыл немецкие слова, лепетал что-то. Raus! Пиво выплеснулось. Хозяйка замахнулась тяжелой старой толстого фаянса круглой пепельницей, посыпались окурки. Среди них на цементном полу лежать бы Юрке с проломленной головой. Не подхвати двое мужиков поперек туловища (без талии) покрасневшую до корней крашеных волос женщину. Они же выбросили его из пивной. Ударился о твердую зимнюю землю и отрезвел.
Ханне уехала с американским сержантом – негром к озеру Онтарио. Джереми отличный и простой парень, и с ним все другие американские добродетели. Мужчина ее судьбы канул в вечность за океаном. В Европе Джереми не унизил Ханне американскими солдатскими подарками – нижним бельем в розочках; будто бы парижским парфюмом и сверх – сверх – американским патриотизмом. В Штатах уберег ее от полудюжины негритянских родственниц. Их любовь и жалость к Ханнелоре могли превратить ее жизнь в бесконечные церковные посиделки, воскресное пение хоралов и шопинг по пятницам. Городок Ричмонд: даунтаун с несколькими высотными зданиями оживляется утром, приезжают на работу клерки, идут школьники и домохозяйки. Постоянно живут здесь уборщики мусора и подозрительные личности. Два кинотеатра, три ресторана с претензиями, деловой клуб. Американцы живут в предместьях. Там она родила милых цветных детей. В непрестижном пригороде – четыре латышские семьи. Сходились в ночь на Янов день, пели песни Лиго. Молодые люди и девушки в джинсах прыгали через костер. По латышски они говорили словно школьники пятого класса. Ханне забыла названия трав и лесных птиц, и уже затруднялась рассуждать на темы более сложные, чем дом, муж, дети. Пыталась вспомнить и воссоздать в душе пустую корчму, где обнимала Арниса в последний раз, и не могла. Джереми купил дом на берегу озера. Могучий Онтарио ничем не напоминал скромное улыбчивое озеро Усмас.
В два послевоенных года популярным транспортом был в Берлине велосипед. Юрис открыл в полуподвале мастерскую. Висят по стенам старые колеса и гнутые рамы. Из трех погибших на войне велосипедов он собирал один. Его посетили члены местного общества «Ястребов Даугавы». Спорили, как проще и быстрей свергнуть советскую власть: вооруженное восстание в Прибалтике или заговор в Кремле? Грустно. Он обосновался в портовом городе Бремерсхафене. На берегу Везера гнили яхты, по цене дров. Юрис реставрировал «Безумие». Покупатель настаивал на странном названии.
– Почему? – спросил Юрис.
– Безумие Рейха.
Он основал небольшую лодочную верфь. Через год понял, что работает вдали от богатых покупателей, и перенес дело на Средиземное море, в курортный городок под Малагой. На тропическом побережье Испании, в шортах и гавайской рубашке, прожил оставшиеся годы. Подруга – испанка, владелица гостиницы на набережной Солидад, поставляет Юрису гостей на прогулочные яхты. Почетный директор – распорядитель местного яхтклуба, он не любит ни парусов, ни моря. Скрывает это за ложным энтузиазмом. В море его укачивает. Англичане, немцы и испанцы вежливо не замечают.
Каждую весну днем случается мираж – видение не очень дальнего африканского берега. Следующей ночью он всегда видит во сне жаркий остров на озере Усмас, и Янину. Неловко пытается ее раздеть. «Что же ты, мальчик?» – от этих слов он заревел и побрел, обжигая ступни в горячем песке, к лодке. В полуденный зной пальцы липли к черным дегтярным бортам.
Две богато реставрированные яхты он назвал «Ханне» и «Лоре». Узнал фамилию мужа Ханне и, кажется, нашел его в Америке через любезных правозащитников Human Rights Watch. Она не ответила. Впрочем, это мог быть другой черный ветеран по имени Джереми Смит.
Юрис купил дом. Ему досталось масличное дерево и два апельсиновых. Они росли сами по себе. Апельсины уносили дети. Маслины тряс, разложив на земле белые покрывала, знакомый марокканец. Появились русские курортники, степенные пары с детьми. Он понимал по-русски, но избегал встреч. И все искал в приезжих азиатский быт и пьянство.
Днем в августе девяносто первого года, придя в гавань, не сразу заметил на яхтах вымпелы: две красные полосы, разделенные белой. К чему бы? Цвета латвийского флага. Пришли испанцы с шампанским: Латвия обрела независимость. Юрис ушел в канатный сарай и сидел в одиночестве. Под настилом шептало Средиземное море. Загорелся поехать в Усму. Бывшее легионерство уже не порицалось, но приветствовалось. (Народу не хватает национальных героев, и взять неоткуда). Встречу ли Арниса в Усме. Он убил того русского, но об этом разговора не будет. Скажу только – «знаю». Была война.
В Малаге в туристическом агентстве черная от вечного загара миловидная испанка о Латвии понятия не имела, путала, как обычно, с Литвой и предложила две недели в Санкт Петербурге. Усма отодвинулась за грудой казавшихся неотложными дел.
Юрис не стал испанцем. Состарившись, в горькие минуты считал, сколько же мужчин, женщин и воровавших апельсины детей пойдет за его гробом. Уверившись в десяти – пятнадцати именах, успокаивался и только позевывал и вздыхал.
Арнис вернулся на хутор отца. Землю отобрали под колхозы. На месте Немецкого хутора торчала печная труба, хорошего кирпича. Она побелела под дождями. Вишни еще плодоносили, ягоды клевали птицы. Жизнь без Ханне представилась ему чередой унылых бессмысленных лет, через которые надо протиснуться к финишу. При этом нечто должно подогревать извне. Некоторые выбрали водку, или бесконечный половой гон. Арнис работал.
Проявился парт. секретарь Федор Клотынь. В Латышском гвардейском корпусе он поверг Берлин. (Центр города обороняли, среди прочих, латышские легионеры). Полковой комиссар мог бы прописаться в Риге, но предпочел место первого секретаря райкома в Талси. Он мало изменился и был безумно одинок, потому числил парня из Усмы приятелем довоенных лет. Арнис понял, другой власти, кроме советской, не предвидится. И решился на партию. Рекомендовал его сам Федор: национальный кадр, до войны предотвратил пожар избирательного участка. В войну мужественно уклонился от мобилизации в Легион. Наконец, опытный агроном. «Такие люди нам нужны». Федор обещал работу в райкоме. Арнис вступил и перебрался в Талси.
– Для тебя же стараюсь, друг – плакал Федор. Он был плаксив, развезло на тяжкой пьянке по случаю вступления Арниса в партийную семью. – Через двадцать лет – бубнил пьяный Федор – не будет ни латышей, ни эстонцев, ни русских: единый советский народ. Впрочем, русские еще будут, много их.
Арнис стал секретарем райкома и ездил на трофейной легковушке «Ханомаг – Курьер». Устал делать серьезное и заинтересованное лицо, положенное по должности. Вились, как черный дым по земле, слухи о его службе в вермахте. Там, где надо, проверяли. Он наблюдал советизацию жизни. Началось с навязчивого обращения «товарищ» и употребления отчества. Оно не свойственно латышскому языку, зубы сломаешь. Идея бойкотировать, не замечать советскую власть не прижилась.
Среди латышей Арниса (партию) поддерживают фронтовики, воевавшие на русской стороне. Трудно признаться самому себе, что не за такую власть мерз в окопах и умирал. Фронтовики держатся едино, помнят – кто, где, когда и как служил… «Просим улучшить жилищные условия бывшей мед. сестре восьмой роты», и три крутые подписи. Арнис заискивал перед фронтовиками, понимая свою уязвимость.
Хуторян переселяли в колхозные поселки. Если хутор сопротивлялся, его опахивали вокруг колхозным полем. Топчи тропинку в хлебах. Хутора не сносили. Оставленные людьми, скоро гибли клети, сараи, риги, колодцы и дома. Арнис исхитрился объявить десяток хуторов памятниками сельской архитектуры Курляндии: резные наличники и деревянные колонки крылец. В старину клеть, хранительницу урожая, плотники украшали. В комнатах деревянные ткацкие станки, корыта, дубовые столы. Соломенные крыши: под ними вековая неизбывность жизни. Отцовский хутор он сохранил для древних старух Мамули и Милды.
Он женился на еврейской дочери репрессированного еще в сороковом году усменского лавочника Якова. Довольно бестолковой. Случайно прижил с ней девочку и по «моральному кодексу партии» пошел в ЗАГС. Сима забывала имена бывавших в доме людей и откуда, кто такие. Спрашивать Арниса она стеснялась. Многие замечали, рассказывали анекдоты об ее жизни невпопад. Арнис напоминал сделать что-нибудь по дому, Сима не сразу понимала и потом осторожно спрашивала: что? как? зачем? Арнис, махнув рукой, шел к стиральной машине. Дочери она боялась и не знала, что говорить. Сима была бы счастлива в скромном еврейском штетеле, зажигая субботние свечи. Но штетеле поглотила война. Голова кружилась от должности и власти мужа. Она не без оснований ревновала к полным блондинкам. Незначительная, заполошная жена и нервная, невзрачная дочь. Он силится их понять и приспособиться. Еще приятели – рано или поздно просители дач, машин, квартир. Чем старше Арнис, тем ближе и милей ушедшая жизнь, мама – мамулиня, тетка Милда, исчезнувший отец. Ханнелоре и Юрис. Шел же он по подсохшей дороге на Немецкий хутор, безымянная речка играла камешками, убегала в высокий лес.
Письмо Ханнелоре нашло его в Талси. «Моя поездка несколько затянулась» – писала осторожно Ханне… – Где же Юрис?. Юрку он простил. В конце – концов, с предательством Юриса он сохранил родину. Ханне не ответил: переписка партработника с американской эмигранткой (вызывающе сожгла свой дом накануне прихода советской армии), плюс жена еврейка. Что скажут в кадрах республиканского ЦК.
Да стыдно писать о постылой жизни.
Года через три из Болгарии, где отдыхал, бросил Ханне открытку. Ночью написал с третьего раза, плакал. Он сдерживал слезы, потому из горла вырывалось тихое клокотанье.
В Перестройку Арнис понял, как когда-то в Курляндском котле, близость конца. Партия тихо испарялась. Арнис отказался от черной» волги» и ездил в райком на велосипеде. Никто не приходил и не звонил. Исчезли отчеты и сводки, бумаги на подпись. Не стало собеседника из местного КГБ. Обидно, он еще ожидал немноголюдного первомайского сбора на площади. Районная газета переметнулась и лгала, будто уборщицы в райкоме выгребают из плевательниц партбилеты. «Крестьяне Латвии кормят всю голодную Москву» – писала кипятком газета. Собрался ревущий митинг. Впереди плакат» Не дадим жратвы России», и муляж – толстяк в шляпе и пенсне, должно быть москвич. Пожирает курземский бекон, запивая резекненской сгущенкой из банки. Такого злого накала Арнис не ожидал и не выступил перед многотысячной толпой. Устрашился.
Усердствовал и рвался к трибуне невзрачный мужик в заячьей шапке в теплый день весны. Арнис для себя минутно назвал его: «Заяц». Позже вспомнил фамилию из сводки местного КГБ: учитель, латыш. Член КПСС. Четыре года назад предлагал себя осведомителем в органы госбезопасности. Бесперспективен. Вступил в Народный фронт. Нечист на руку, работая на почте, вскрывал посылки. Неоднократно призывает отобрать у русских землю Латвии – дачные участки. Такие мелочи КГБ уже не интересовали.
Через несколько дней Заяц пришел в райком. Арнис ожидал длинного и беспредметного псевдо-диссидентского монолога, начиная от героических рождественских боев латышских стрелков под Ригой в 1916 году. Заяц ждал в приемной два часа. Он просил землю под дачу. Первый секретарь подумал и… дал, его подпись еще значима. Заткнуть рот агитатору – горлопану. Пока он не стал главарем.
Скоро они сошлись случайно, стоя в плотно забитом вагоне местного поезда. Заяц будто не узнавал и смотрел в сторону. Теснота сдавила и прижала. Они вместе покачивались в такт колес. Заяц пахнул дешевыми сигаретами и, казалось, кроличьей шапкой. Посмотрел насмешливо и презрительно, не отводя глаз. Под стук и хрипы старого вагона медлительного провинциального поезда улетела партийно-советская вера, накопленная за тридцать лет. Арнис давно не полагался на мрачные доктрины и миражи несбыточного, наконец лишился и веры в правоту устоявшейся жизни.
Компартия Латвии развалилась в четыре дня, из кого же она состояла. Сбежала секретарша, шофер угнал черную «волгу». В приемной сидели три печальные партийные активистки и ветеран из домоуправления. Дал им из партийных денег. Наказал впредь не приходить. Вечером обошел двухэтажное здание райкома, запер двери и окна. Как когда-то Ханне запирала хутор. Понес ключи в уездную управу, в первом этаже светилось окно. Сельский парень слушал по радио Ригу. В углу прислонилась винтовка.
– От кого охраняешь?
– От коммунистов, от русских.
Арнис отдал ключи.
Одряхлев, он выпал из чудовищного, крикливого, странного мира. Доступное пространство сократилось до кровати, окна. Туалета. Арнис страшится там умереть. Утром находят два – три светлых часа и он пишет за доской, заменившей отобранный казенный стол. Вечером не может вспомнить и прочесть трудные каракули. Приходит Янина и когда нагибается мыть полы, он молча, трясущейся рукой и больно щиплет худой старушечий зад. Яна тихо плачет, слезы стекают по желтым морщинам. Старые, они не могут ничего дать друг другу.
Видится убитый русский солдат – кашевар. Его Арни уже не боится. Что сказал он, прощаясь с самим собой? И что скажу самому себе я.
Это вся жизнь? – Праведно караешь, Господи.
