Они были счастливы целую ночь. Наступила пронзительная, отрешенная, сладкая ясность. Рассказал об отце, маме и Милде, и почему он был зачат и родился. О неразрешимом страхе повторить отца. (Слова «комплекс» Арнис не знал. Оно и не употреблялось. Жили без комплексов). Как не смог… с Яниной и прятался в вагонном туалете.
Утром Ханне подоила корову. Они снова разделись и пили теплое от вымени молоко.
– Давай поженимся, Ханне. Komm mit. Пойдем вместе.
– Некому заказать свадебную шляпку.
– Если победят немцы, останешься немкой. При русских будешь латышкой.
– Немцы не победят. Зря ОНИ полезли в эту страну.
– Арнис исправный, податливый, послушный латыш – думала Ханнелоре.
– Ищет, под чью бы руку лечь и задрать штаны для порки.
– Белых ног рижской девки Янинки испугался, сказала. – Вы… ты ее, пришел бы за мной до войны.
– Бу, бу – змея остзейская.
Немецкий фронт дрогнул под Тукумсом. Все смешалось, не понять, где наши. КТО НАШИ? Дезертиры неприкаянные, мародеры и беженцы стали опасны. Юрис добыл для друга автомат, пехотный «шмайсер». Арнис спрятал изящный грозный ствол в клети. Слова «пацифист» в латышском обиходе тогда не было. Высмеяла Ханне:
– Наш латыш себя боится.
Арнис шел молодым леском к Немецкому хутору. Выйдя стерней к оврагу, где зимой утопал в снегу, почуял сытный дух варева. На прогалине дымила колесная полевая кухня. Красноармеец – кашевар нёс охапку дров. Нежно-желтые на поруби поленья еще живы. Их нельзя бросать в мучительный огонь, пока не потускнеют цветом и изойдут легкой испариной. Русский увидел Арниса, бросил вязанку и подвинулся к винтовке, прислоненной к котлу.
– Не тронь ружья! – крикнул Арнис и скинул с плеча автомат. Русский еще переступил к котлу и неловко ухватил винтовку за цевьё.
– Не балуй, тихо сказал он, солдатики придут… поесть.
Он был стар, в глазах мгновеньем отразился ужас. И если бы не этот ужас, пронзивший и самого Арни, он бы повернулся и побежал. Так два человека, бредя во мгле, внезапно соприкоснувшись, кричат в страхе. Арнис выстрелил, лес ответил глухо. Бежал сквозь высокий и ломкий, мертвый еще малинник. Не я его, так он меня. Не узнает никто. На открытом месте держался рыхлый нездоровый снег, печатая тяжелые следы.
Вечером Арнис жестоко, скверно напился и ныл бессвязно, вжавшись лицом в маленькие теплые груди Ханне. Юрис смущенно молчал.
Прошел слух, будто в бывшем баронском лесу мародеры убили русского солдата, позарившись на горячую кашу. Стреляли, говорят, с десяти шагов. Юрис перечел автоматные патроны, одного не хватало.
На войне и вправду иногда стреляют.
Арниса призвали в вермахт. Значит, в 15 или 19 гренадерские латышские дивизии ваффен СС. Вместе с полицейскими карательными батальонами, они называются Латышский легион. Бумагу привез на велосипеде Юрис. Ему тоже принесли повестку с одноглавым когтистым орлом. Юрка, надеясь отсидеться, вступил в организацию «Даугавас ванаги». «Ястребы Даугавы» бессильно и бестолково поддерживали видимость власти в хаосе КУРЛЯНДСКОГО КОТЛА. (В сентябре и октябре сорок четвертого года две немецкие армии попали в окружение между Тукумсом и Лиепаей. Городок Талси в центре котла, как пуповина нарыва. В окруженных дивизиях запретили употреблять слово «котел», памятуя о Сталинграде. Называлось «Балтийский плацдарм». Последняя радиограмма из Берлина: «Не можем помочь ни делом, ни советом. Да поможет Вам Бог», держалась в строгой тайне. Немцы в Курляндии сдались девятого мая сорок пятого года).
Арнис собрал антенну, мог ее в минуты спрятать, и по ночам слушал Москву, Берлин. Берлин надеялся на чудо, под мистические речи Геббельса. Президента Рузвельта он называл главой всемирного еврейского заговора. Звучал марш Die Fahne hoch – „Знамена высоко». Москва, славя Сталина, освобождала народы. Поражала всеобщая ненависть.
Хутора, затаясь, ждали.
Арнис и Юрка ночевали на Немецком хуторе. Талси бомбили, обстреливали дороги. Мамуля пошла в соседнюю волость к сестре Милде. Дойдет ли. Апрель сорок пятого не был холодным и Ханне редко топила печь. В печи тлели головни, вспыхивая. Она подала болтанку из сушеного ревеня, что в добрые годы задавали скоту. После «Ястребов Даугавы» судьба Юриса в руках Легиона. Молодые же выйдут к морю и там пароходом в Германию. Или рыбацкой лодкой на остров Готланд.
Так решили Арнис и Ханне в бессонный час. Будь, что будет на чужбине. Не идти же ХОЗЯЕВАМ – батраками под безликого, бедного, неумелого колхозного управителя. Никто не сказал этих слов, так молчат об очевидном. По хуторам судачили, без злорадства: кто веснами пахал больше восьми гектаров, да работников держал, называется «классовый враг». Ему быть на Колыме. Мысль о жизни при Советах гнетет мрачной безысходностью.
Решение, казавшееся им рациональным, в самой сути интуитивно, как все человеческие поступки. В первый день добраться до местечка Попе. Дальше до побережья немцев нет. До Вентспилса пешком два – три дня. Там и обвенчаемся.
– Прощай, Ханнелоре – сказал первым Юрис. – В девятом классе я влюбился.
– Я знаю. Прощай, иди.
