Его имя Бэр – Исраэль, об этом не многие знают, и называют Борей. Бабка была сильно разочаровавшаяся еврейская большевичка. Имя выбрала она. Мать не перечила, вынужденная оставить ей мальчика на несколько лет. Так всплыло имя, непопулярное первые двадцать шесть лет его жизни. С детства он стеснялся имени. Стеснительность стала частью эмоционального мира.
В любой комнате Боря вначале идет к окну, что – то там видно? За окном редакции «Новостей Латвии» пыльные деревья. У городских лип к концу лета коричневатые клейкие листья.
Рижское лето 1986. Обсуждается свежий Борин очерк: женщина из старообрядческой семьи, искренне верует. Серая кофта, черная юбка, нитяные чулки. Сейчас не то чтоб разуверилась, но строгие от старости церковные сестры покарали ее целомудренные встречи с разведенным регентом хора. Рядом с Ниной женщины на молебен не встают. Она написала в редакцию «…сестра Мария сказала, а сестра Ираида говорит… радиоприемник так и забрали». Газетный репортер Боря трижды толковал с Ниной на улице, в свою девичью квартирку она не пригласила.
– Хорошо ты изобразил, старик, – говорит Юрис Межулис. Борю полоснул жаргон, «старик» напрашивается на душевное приятельство.
– Чего стоило этой женщине мне приоткрыться, – думал Боря. Пытаясь ее понять, он ходил в старообрядческий монастырь Гребенщиковской общины на улице Краста. Золоченый купол. Из окна виден пустынный заросший берег реки. Он два дня листал тяжело и сладко пахнущие ладаном тома с резными деревянными крышками. Вслух сказал:
– Рад, тебе понравилось, старикан.
Боря занимал в редакции «Новостей Латвии» перспективный стол у окна и расстался с ним по серьезной политической интриге, о которой тогда и понятия не имел. Раздавили в минуту как муравья солдатским сапогом, со всем Бориным любованием собственным Я. Лишили радости идти утром на работу, обдумывая день. По набережной мимо памятника жертвам революции 1905 года и дальше к мостам и старому Замку. Где блистала когда-то незабвенная Анна Керн, воспетая Пушкиным.
Рижская губернаторша.
Утром жухлое балтийское солнце не разогнало туман за окном. Не увидишь креста на шпиле Петровского собора. После полудня киностудия пригласила на просмотр фильма «Я помню». Снимался укромно, журналисты не знали содержания. Режиссер и директор, осветители и костюмеры безмолвствовали. Слухи: сценарист Виктор Лоре видел войну с другой, не нашей стороны.
Фильм пронзил Борю с первой минуты – эсесовцы говорили по – латышски, Легион на русском фронте. Русские вытесняют вермахт в Прибалтику. Легионеры на родной земле, за правоту которой, как им видится, сражаются. Внятный диалог об этом. Фатальные судьбы солдат после войны. Фильм – бомба для Прибалтики. Боря не остался на аплодисменты, сообразив, что завтрашний номер газеты еще не подписан в печать. В такси набросал первую строку «В воскресенье на экраны Латвии выходит фильм, впервые правдиво отразивший судьбы обманутых солдат Легиона».
На столе заместителя редактора Юриса Межулиса чернели маркие пробные оттиски набора. Горьковатый запах типографии Бориса всегда бодрил. Успею. Сел за машинку и на одном нерве настучал две страницы на бланке» в номер».
«Посмотри, бога ради, новый материал» – написал он Юрису.
Утром фатальный, краткий и негромкий скандал. Главный редактор, сдерживаясь, говорил тихо и четко: апологетика Легиона. Юрис совсем не вальяжно сидел на краешке стула. Боре сесть не предложили.
– У нас на странице – реклама Легиона, продолжил в тихом гневе редактор.
– Минутное заблуждение человека – пытался спасти Юрис.
– Не выплыл бы этот фильм на западные фестивали – парировал редактор. Бори в комнате как бы уже не было.
– В стенгазету дать можно? – спросил обреченно.
– Есть мнение уволить товарища Бэр – Исраэля Веденевича.
Борю выгнали из латвийской журналистики.
Тянуло снова увидеть фильм, он обошел кварталы центра. В «Айне», «Форуме» и «Дайле» билетов не было, народ терпеливо ждал.
Ночью он сказал женщине – она делила с ним постель:
– Я последняя жертва Легиона. Та засмеялась. Вскоре исчезла.
Очерк о старообрядцах напечатали, сняв абзац о вековой духовной культуре. Автор ничто не порицал, веру и неверие.
Он ждал Нину в кафе. Вошла полная зрелой прелести женщина. Боря понял, она впервые в кафе и в первый раз в жизни на летней улице без чулок. Об очерке они не говорили. Потом пошли в кино, и в такси он, замирая, положил ладонь на ее круглое и теплое колено. Нина жила на острове Луцавсала, вышла за квартал от дома. Боря догнал и сказал – приду вечером. Нина перешла улицу.
Вечером он стоял у жиденькой двери ее квартиры. Слушал покойный голос Нины и восклицания регента хора. Потом что – то механическое включилось, может быть кофемолка или чайник закипел. Под утро Боре пришло на ум: старообрядка, лет двадцати шести, замужем не была, значит неизбежно девица, у них это фанатично. Впрочем, ночью всё могло решиться с регентом. Не ломиться же мне было в ту проклятую дверь.
