Он встал к бюро и написал: «Уважаемая фрау Нина Гольдштейн, год назад Ваш сын Степан, шестнадцати лет, принят в Макс – Вебер гимназию, старейшую в нашем округе, как гость. Так мы называем испытательный срок. Немецкий язык Вашего сына не был глубок, и я сказал об этом. – Господин директор, – ответил он, – для Вас gehen, ging, gegangen одно слово, для меня три. Дайте мне три месяца на изучение языка Лессинга и Рильке. Сейчас его немецкий безупречен, успехи отличны.
Я беседовал со Степаном и почувствовал – близкие экзамены, отношения с одноклассниками, их безобидные пирушки его не занимают. Он выше их интересов. Робость и скрытое превосходство диктуют злые шутки над товарищами, его сторонятся. Он странно равнодушен к девушкам. С жаром говорил о неизвестном русском писателе Андрее Платонове. Об его поисках «вещества жизни». О сексуальном радикализме Платонова. Увлечение Степана русской литературой, на мой взгляд, вредит развитию его немецкой сущности. Мы были свидетелями движения мульти-культи, т. е. поддержки иных и самостоятельных культур внутри Германии. Где ныне эти дамы – идеалистки?..
Ваш сын безусловно талантлив, несколько экзальтирован. Однако я наблюдаю странности: есть он помогает себе руками. Говорит быстро и сбивчиво; неопрятен в туалете. Поверьте моему опыту, фрау Нина, гимназия ему в тягость. Я написал коллеге доктору Арно Шверу, возможно Степан найдет себя и друзей в школе, расположенной в чудесной горной местности. Искренне Ваш, Франц Рорбах».
Письмо послано и доставлено точной немецкой почтой на следующий день Нине Гольдштейн, недавней москвичке. Нина дословно, для верности, его перевела. Села поговорить с сыном. (Они болезненно близки. Перемены в сыне Нина заметила; она шестнадцать лет с ужасом, к которому нельзя привыкнуть, ждала их). Не знала, как приступить.
– Я хочу увидеть твою девушку.
– Нет ее в ближайшей округе, мама.
– Ни одна тебе не по нраву?
– Агата затащила на дискотеку, а после сказала – едем ко мне, родителей нет. Понял, не хочет ночь упустить, пока дом пуст. В такси обнялись, все доступно. Я так не могу, мам.
– Не путаешь ли любовь и коварство? Это совсем естественно, сексуальное возбуждение у нее. У тебя?
– Еще как. А у тебя?
– Мать об этом не спрашивают. Тебя мальчики прельщают?
– Ну, ты в отпаде, ма. Мне нравится телеведущая Хайди Вагнер. Может быть я люблю ее? Напишу ей на ТВ.
– У взрослых женщин иногда бывают мужья.
– И что же? Поверь, я другой человек, гений. Ты это чувствуешь. Не презираю никого, да скучно. Только с тобой я говорю интуитивно, на ступень впереди очевидного. В школе твердят обыденное, заранее ясное. Скука.
– Не стало бы темно, с давним ужасом думала Нина.
Семнадцать лет назад Нина Гольдштейн села в поезд. Пока вагон не тронулся, мужчина в темно-коричневом легком, нездешнем и ловком свитере, стоя в коридоре, поглядывал. Не избалованной вниманием Нине нравились высокие, хорошо одетые, ловкие мужчины. Средних лет. Этого же делали смешным очень редкие волосы, за неимением лучшего заложенные поперек головы. Носил бы честную лысину. Лысый поглядывал. Натянула юбку ниже. И то смотреть, колени не первой свежести. Мужчина улыбнулся. Ходок, наверно. Брюки надо было надеть. Прошла и независимо закурила в тамбуре. Нашла билет: поезд номер… вагон номер…
– Чей билет в тамбуре? – Федоров взял билет и скрылся в соседнем купе.
– Козел, даже спасибо не сказал.
Федоров (так всегда его называла) пришел и помог. Соседями Нины оказались трое чеченцев. Вошли с пластиковыми магазинными кошелями. Угадывался нехитрый скарб – полотенце, белый батон, смена белья. Заросшие черной и, верно, очень жесткой щетиной. До желтизны усталые. Словно бегут куда-то. Разлили водку, отказаться нельзя. Федоров спросил о Кавказе.
– Хорошо. Буденновск брали, Грозный вернем. Русские не хотят умирать. Оружие продают, трупами торгуют. Федоров в лице изменился. Старший из чеченцев говорил строго.
– Потом на Москву пойдем. У нас на знамени – волк на горе. Воет на вершине. – На Луну тоскливый волчий вой – ответил себе Федоров. Вслух не скажешь.
– Немец воевать с нами не будет – продолжал старик. – Откупится. Англия там недалеко.
– Между береговой Европой и Англией море – предупредил Федоров.
– Нашу водку пьешь и обманываешь, нет там моря.
Ночью чеченцы вышли на темной станции. Такой темной, что перед отходом поезда звонил колокол и звуки плыли над темным за окном лесом.
Они остались в купе вдвоем. Федоров демонстративно не затворил дверь. Ночью она шумно открывалась по ходу поезда. Утром Нина почувствовала, ее будят и целуют ладонь. В такси она тоскливо выкрикнула свой адрес на Таганке, Федоров перебил – Ленинский проспект, двадцать. В прихожую проник размытый свет застекленной кухонной двери. Федоров неизбежно, как судьба, снял с нее дубленку. Розовые женские тапочки фривольно расположились под вешалкой. Розовый дешевый свет ее уколол.
