– Клянусь говорить правду, всю правду и только правду. Суровая жизнь ждет меня в этой стране. Тем важнее говорить о себе правду. Четыре месяца назад я сдался немецкой полиции. Выйдя из московского самолета, подошел к человеку в форме и на невероятном немецком выдавил затверженную фразу «Прошу политического убежища». В эту минуту я стал СПУ – соискатель политического убежища, отдался на милость германской Фемиды. По слухам, она рассудительна и доброжелательна. В духе европейского гуманизма и заботы о правах личности. Только сейчас рассмотрел первого немца, которому сакраментально доверился. Лет семидесяти с небольшим, веселое лицо и неунывающие губы. Аэродромный служащий.
– Здравствуйт, не стреляйт, руки верх – сказал он с твердым акцентом. Напрягши до предела свой немецкий, я показал указательным и большим пальцем ствол и курок.
– Руссланд пиф – паф? Шмайсер, машиненгевер, каноне? Россия стрелял-автомат, пулемет, пушка?
– Яволь. Ржев, Смоленск, Вязьма.
Занятный старик. Подъехала полицейская машина. Ее серая респектабельность навела на мысль об уютной камере. Оказалась обычная комната, как в окраинной московской гостинице «Золотой колос». Прозрачная дверь в длинный коридор, ночью свет не выключают. Замок хилый. Еще какая-то сука в Москве жирно вычеркнула печать «Загранпаспорт продлен до…». Самоуправство властей, можно толковать как лишение гражданства. Вошла женщина с усталым интеллигентным лицом, переводчица. Сказала тихо и быстро:
– Отвечайте только на вопросы, без диссидентских утопий о свободе и праве. Ваша судьба им безразлична. Убежище получают шесть человек из ста.
– Я по смертельной необходимости…
– Не рассказывайте мне ничего.
Допрашивал полицейский с тремя звездочками на зеленых погонах и значительным лицом. Легко произносил мою заковыристую фамилию, не чужд, значит, русского языка. Никакой психологической борьбы, чтоб подловить, запутать, запугать. Я, по интеллигентности, ожидал следователя Порфирия Петровича из «Преступления и наказания». Старушки процентщицы я не убивал.
В камере пока один. В тишине обдумал успехи за день. Для вида на жительство мотивация смешная: в демонстрации левых – правых сил омоновец ударил полицейской дубинкой. Жидковато, что бы еще придумать. Записаться в профессиональные диссиденты, борцы за что-нибудь? С другой стороны, жить в стране, где бьют резиновой дубинкой и рисуют на стенах свастику? Эх, был бы я из Чечни или Таджикистана, где геноцид русских! Из Эстонии хотя бы. Евреем, на худой конец. Евреям здесь льготы за Холокост.
– Спросил: – Долго мне в участке торчать? – Рождество на дворе. Первый снег выпал.
Перед Новым годом свезли меня в лагерь соискателей политубежища. Вход – выход свободный. Свобода!
Из окон верхнего этажа видны изломанной чертой далекие, далекие пленительные Альпы.
Лагерь размещается в бывших американских казармах на краю города. Ощущение металла – железные койки, столы и стулья. Железные пеналы шкафов. На каждого по пеналу, похожему на оружейную стойку.
Соискатели шли яркими и яростными путями, заслушаешься. Первыми подкатили ко мне афганцы. Хорошо знают русский, наши бывшие союзники против моджахедов. Они резки, руки привычны к оружию. Вот молодой афганец мелко семенит по длинному коридору и зудит: ж – ж – ж. – Он в БТРе едет – бросает другой. – Приедет – затормозит.
Чеченцы показали помятый нечеткий снимок. Двор, у серой стены сидит человек, привязан к стулу. Спокойный мужик в черной с помятыми полями шляпе. Симметрично на верхней и нижней губе красные (кровавые) точки.
– Ему рот рыболовной леской зашили, страшно и спокойно объясняет чеченец. Приобщили снимок к делу о политическом убежище. Немецкий суд определил фотомонтаж.
Чеченцы проверяли на мне эффект праведного ужаса.
Уборщик – мрачный вьетнамец раз за разом срывает внутренний замок на двери женской душевой. Искательницы политубежища и робкие еврейские интеллигентки боятся раздеваться. Чеченцы по одному стерегут дверь. «Сторож я сестре своей».
Казарма делится на комнаты по две или четыре койки. На крайней двери написано по-английски Men sex. Мужской секс, туда захаживают. Подозрительно много людей с паспортами Ботсваны. Африканская страна не принимает обратно своих из – за рубежа. Их некуда высылать. Будь я негром преклонных годов, купил бы недорого бостванский паспорт. Не все наглые или тихие проходимцы. Идейные косовары собирают сходки. Изгнанные войной боснийцы водят детей в немецкие школы. Добропорядочные евреи живут этажом ниже. У них благоприятный статус. Их навещают хасиды, нас адвентисты Седьмого дня и свидетели Иеговы. Воскресенье, солнечно и снежно. В лагере пусто. Хасид с Украины Вова ко мне забрел.
– Еврейская религия – вера одного народа, – говорит. – Поэтому мы к себе никого не тянем. Есть заблудшие души, не знающие своей крови. Смотрит наивно.
