Судьба козырного фраера послала. Сегодня я его понесу. Рассказываю, когда – то по Днепру были еврейские хутора и деревни. Деньги тратились на приучение евреев к сельскому труду и жизни. Дедова семья жила в еврейской деревне. Землю пахали. Близко жили и немецкие колонисты. На праздник тезоименинства Государя выезжали на рысаках в Херсонскую синагогу, в лапсердаках и твердых черных шляпах. Из колонии ехали на битюгах немцы. Гнали по над Днепром наперегонки. Все правда. Но жил дед Фердинанд в немецкой колонии.
– Ты позабытый еврей?
– Может быть.
Вова светлый еврейский ребенок тридцати лет.
– Помолимся, одень кипу. Он привычно обмотал свою левую руку по всей длине тонким ремешком. Я не удержался, потянул: туго связано.
– Испытывающий боль ближе к молитве.
Дело о статусе проживания тянется бесконечно. Немцы дотошно бумаги нарывают. Знают, как подписывались документы и как выглядели бланки в разные годы и по республикам СССР. Еще ход. Если в паспорте фото мужика, стриженого наголо, то вероятней всего, после тюрьмы. Такая милицейская отметка. Это мы дважды проходили.
Хожу в синагогу под предлогом потерянного еврейства. Раввин не замечает меня, неодобрительно насторожен.
Праздники красивы и возвышенны, даже для такого отпетого и уже похороненного в другой стране мерзавца, как я. Кантор поет тоскливые рулады, вторит мужской хор. Белые талесы стариков. Строгой церковной непрерывной службы нет, можно переговариваться со своими женщинами. Они сидят отдельно на невысоком балконе. Парад шляп – вуалетки, перышки, широкие поля. Их одевают на праздник в синагогу. Выносят свиток Торы в серебре, можно дотронуться, все спешат. Раввин обходит мужчин, пожимая руки. Кроме меня. Свиток Торы запирают в высокий шкаф. Сбоку еще шкаф, я заметил, раввин и кантор оставляют там старые богослужебные книги.
Пришел утром и открыл шкаф перочинным ножом. (Когда я на деле, нет волнения и страха. Возвышаюсь над собой обыденным, всех и всего господин. Могу ли убить в такую минуту). В шкафу старые книги и серебряные чаши. Жаль, евреи золотом не украшают. Побросал в большую сумку, переложил припасенной бумагой, чтоб не бренчало. Шкаф закрыть не могу, сломал я замок. Сейчас придут. Кровь закипает. Налег всем телом, услышал хруст своих костей. Прикрыл дверцу, это до первого внимательного взгляда. На выходе знакомый охранник. Выход – людное место. В здании синагоги библиотека, языковые кружки: не я один с сумкой. Поставил ее, снял кипу, сложил в сумку. Никуда не тороплюсь. Он ничего не спросил. Ушел спокойно.
На мне проклятье с малых лет. В лесной школе все ребята – туберкулезники заводные. После отбоя не спали в палате, истории рассказывали про ведьм, вурдалаков. Говоруны мечтательные сочиняли о рыцарях, о ворах. Я зарядился пересказать два тома Стенли «Как я нашел Ливингстона». Тот потерялся в Африке у озера Танганьика и Генри Стенли его через годы нашел. Стенли написал: «Увидев босого старика в отребье, с висящими мочками ушей, следами тяжелых колец, я сказал:
– Извините за беспокойство, сэр. Вы сэр Девид Ливингстон? – Это был он. Строчки я помнил на память и так волновался, что в палате наступала немая тишина. В темноте об Африке впечатляет. Ко мне воспитательница приглядывается – дерзко и допоздна нарушаю тишину. В одну ночь положила меня в девичью палату. Силой перетащила. Девочки ночью встают пописать. Глаз не сомкнул, пытка и позор. Позор. Утром я отомстил. С ней живет парализованный сын, в коляске. Я влез в окно. Немой смотрит весело и левой рукой шевелит. Большего он ничего не может. Картинки в комнате, игрушки. Я все разорвал, расколол, бросил на пол и топтал ногами. Он так посмотрел, посмотрел, замычал и заплакал. Из лесной школы я сбежал.
Годы бегал, его вспоминал. Жизнь переломилась.
