Тома пыталась хоть немного разобрать накопившиеся вещи – старые сковородки, чашки и тарелки со сколами, блюдца с трещинами. Мама не разрешала их выбрасывать, чуть ли не со слезами прижимала к груди и рассказывала, как ей дорога эта чашка или это блюдце. Тома нашла в шкафу старые пеленки, уже давно выцветшие, сгнившие на складках. Мама взяла их в руки и долго гладила. Говорила, что эти пеленки ей подарили в роддоме, когда родилась Тома. Ей они казались прекрасными. Как можно вынести их на помойку? Теплые, байковые, нужно прогладить с двух сторон и после этого завернуть младенца.
Тома не помнила тепла пеленок, зато помнила холод кровати зимой. Тонкое одеяло, плоскую подушку. Ей всегда хотелось сбежать. Не из дома, а от пронизывающего до костей холода зимой и изнуряющей, доводящей до исступления жары летом. Из города, в котором никогда не было средней температуры, хотя бы немного комфортной. Жизнь в их городке всегда была тяжелой, с каждодневными, ежеминутными преодолениями. Дойти до остановки в жуткий мороз, еще полчаса ждать автобус, уже забитый пассажирами и казавшийся резиновым. Каждый день дорога в школу превращалась в испытание – доехать, дойти, потом вернуться домой, где снова нет шанса отогреться. Ноги становились ватными, чужими. Руки тоже не слушались. Хотелось залезть в кровать, накрыться кучей одеял и уснуть до мая, когда становилось сразу жарко, будто вдруг провидению удалось раскочегарить печь. Но облегчения долгожданное тепло не приносило. Опять, теперь уже обливаясь по́том, идти до остановки, стоять в очереди на автобус, втискиваться в него, вдыхая запах чужого пота, смешанного с собственным. Мокрая футболка, противно липнущая к телу. Приходилось ее оттягивать на груди, чтобы не проглядывал мокрый лифчик. Под грудью всегда оставалась мокрая полоса.
Тома ненавидела свое детство, автобус, школу, дорогу, квартиру. Она хотела жить без преодолений. Чтобы из крана всегда текла горячая вода, именно горячая, почти кипяток, а не чуть теплая, как у них. А иногда вообще никакой воды не было – опять авария. Прорвало трубы. Сколько их ни латали, толку никакого. Трубы прорывало от старости, плохого обслуживания, холода, да от чего угодно. И весь дом терпеливо сидел или вообще без воды, или опять грели холодную в кастрюлях и переливали в тазики, чтобы помыться. Да, Тома мечтала жить в квартире, где всегда есть горячая вода. И холодая тоже. Просто чтобы вода, любая, текла из крана. А батареи грели зимой, и не приходилось бы включать обогреватель. У Томы от него всегда невыносимо болела голова, в горле першило. Утром она просыпалась от звонка будильника, но в голове нестерпимо колотил молот. И весь день находилась будто в вате, сверху замотанная еще и марлей. От головной боли подташнивало. Тома хотела забыть, что в ее жизни когда-то был обогреватель. И жить в месте, где не приходится страдать от пронизывающего холода зимой и изнуряющего летнего зноя.
В младшей школе они читали текст про времена года, но что это такое на самом деле, маленькая Тома понять не могла, как ни пыталась. Как и ее одноклассники. У них в городе не было весны или осени. Только лето и зима. Тома, уезжая из городка, объясняла себе и другим это решение именно так – хотела увидеть весну и осень. Мать крутила у виска – сумасшедшая. Подруги хмыкали – все хотят другой, лучшей жизни. Зачем придумывать оправдание, тем более такое нелепое? Только Зинаида Валетовна ее сразу же поняла.
– Это очень красиво. Я всегда любила осень, – призналась она. – Когда в парке вся земля устлана ковром из листьев и можно набрать букет. А еще каштаны. Можно ходить и пинать листья, собирать каштаны. Или набрать кучу листьев в руки, сколько удастся, и подбросить. Стоять будто под снегопадом из опавших листьев. Это невероятное чувство.
– Зинаида Валетовна, а где вы жили раньше? – спросила Тома.
– Не хочу вспоминать, если честно. Столько лет пытаюсь забыть, и мне это почти удалось. Только по ночам иногда снится тот город. Я знаю, что никогда туда не вернусь, – ответила та.
– Но вам бы хотелось? – уточнила Тома.
– Я ради этих снов и воспоминаний все еще живу, – призналась Зинаида Валетовна.
Тома тоже хотела жить во временах года. Она уехала поступать в Питер, где зима оказалась не менее суровой, чем в их городке, но все же другой – снежной, с громоздкими, страшными, свисающими с крыш сосульками, которые здесь назывались смешно сосулями. С бесконечными штормовыми ветрами, узкими протоптанными дорожками между домами, огромными проспектами, по которым хотелось бесконечно ходить туда-сюда, и рекой, в которую так и хотелось сброситься. Тома переживала периоды отчаяния, могла подолгу стоять на мосту и смотреть на темную, черную воду внизу, но голова всегда оставалась чистой и легкой. Головные боли будто рукой сняло. Тома не понимала, в чем причина. Возможно, в свежем воздухе, который, откровенно говоря, нельзя было назвать свежим. Или так действовала общая атмосфера, пробуждающая пограничные чувства – или жить, или умереть. Тома выбрала жизнь.
