– Хорошо, – сказал он. – Ты очень быстро успокоишься завтра. Обещаю. Моё успокоительное пойдёт тебе на пользу.
Он резко поднялся на ноги. Схватил Настю за голову и поцеловал.
Она вырывалась, царапалась.
– Ничего, козочка моя, завтра всё решится. Завтра…
Настя оттолкнула от себя агронома и закрыла дверь.
Сердце бешено колотилось и выскакивало из груди.
– Господи, – прошептала она, – помоги мне пережить эти дни!
Утром Настя проснулась рано. Покормила дочь, вышла из комнаты. Стала хлопотать на кухне.
Собрала вчерашние осколки. Марфа Игнатьевна не удосужилась сделать это. Обиделась и даже посуду не помыла, хотя всегда перед сном наводила порядок.
Настя всё сделала. Испекла оладьи, запарила пшеницу для скотины и птицы. Вышла на улицу. Утро было тёплым.
Прошлась босиком по росе, присела под яблонькой на скамейку. Вспомнила, как Афанасий мастерил эту скамью, а Марфа Игнатьевна крутилась возле него и говорила, что руки у него кривые. Скамья и правда получилась шаткой. Но Афанасий одну ножку вкопал в землю, и всё стало ровным.
Яблоневого цвета весной было мало. На дереве висело несколько маленьких яблочек. Настя сорвала одно, положила на ладонь, оно было чуть крупнее ногтя большого пальца. Попробовала на вкус, поморщилась и выплюнула.
Тотчас услышала за спиной:
– Ах вот кто повадился яблоки срывать? Ну, ей-богу, я на Сеньку всё думаю, а тут и мать хороша.
– Проснулась, – сквозь зубы прошептала Настя.
– А ты не думай, что когда я не проснусь, тебе хорошо будет! Ты мать не ценишь сейчас, а потом волком завоешь! Кто твой приплод будет кормить, когда ты работаешь? Нанимай няньку и плати, коли со мной дел иметь не хочешь.
Настя молча встала и ушла в дом.
Марфа Игнатьевна долго ещё ворчала.
Закончив домашние дела, Настя ушла в свою комнату. Разбудила Сеньку, накормила его и отправила в детский сад. А сама прилегла.
Слышала сквозь сон, как пришёл Пётр. Вышла поздороваться с ним.
Он уже сидел за столом.
– Вот, полюбуйся, – набросилась на дочку мать. – Полюбуйся, что Томка писала! Говорила я тебе, что в могилу она нас загонит. Говорила тебе, что ничего путного из неё не выйдет.
Настя смотрела на тетрадь.
Пётр протянул ей её и сказал ласково:
– Прочти, Настенька! Вот тут прямо на поверхности лежит твоё согласие на моё предложение. Почитай в тишине.
Настя открыла дневник.
Слёзы подступили к глазам.
Она читала быстро, перелистывала страницы.
Пётр и Марфа смотрели на неё выжидающе.
– Вот, значит, как… – пробормотала Настя. – На костях умерших будем свадьбу праздновать.
– Не на костях, а на красном ковре. Уже приглашены высокие люди из города. А у тебя платье-то есть соответствующее? – поинтересовался Пётр.
– Есть, – кивнула Настя. – Траурное…
– Найдём, – вмешалась Марфа Игнатьевна. – Своё ей дам! У меня расшитое есть, как раз для такого случая. Пойду искать, простирнуть его надобно, а то негоже дочку в залежавшемся платье замуж отдавать. Дождалась на старости лет, когда за порядочного человека выходит. Бог меня услышал!
– Вы на бога не уповайте, Марфа Игнатьевна! – попросил Пётр. – Лучше промолчите, когда о нём вспомнить хотите.
– Ой, – мать Анастасии похлопала себя по губам, – я же теперь тёща человека большого. Больше не позволю себе такой оплошности.
Когда мать ушла, Настя спросила у Петра:
– А если я не соглашусь?
– Тогда вот подпишите, Анастасия Алексеевна! Протокол изъятия у вас серебряной посуды, сервиза, икон. Видите, я место оставил, чтобы ещё вписать. Обыск делать буду.
– Понятно… Делайте обыск, Пётр Александрович!
– Настя, не дури, прошу тебя! Ты же пожалеешь, я пожалею.
– Мне не о чем жалеть, Петя! Ой, простите, Пётр Александрович.
– Я же к тебе всей душой, а ты… И дневник никому не отдал и ездил с тобой на опознание, и мужу твоему дал отпор, чтобы тебя не мучил.
– А я вас не просила ни о чём, – ответила Настя. – Вы сами без моего желания взялись помогать. Вы же не слышите меня, Пётр Александрович!
– Да это ты не слышишь! Ты себе могилу роешь! И матери своей, и детям!
– О детях страна позаботится. Какая из меня мать, если я серебряными ложками ем да власть ругаю? А я ругаю, Петя! Я ненавижу эту твою власть всем нутром.
– Ах вот как… – сказал агроном. – Значит, Геннадий Ефимович был прав… А я грудью перед ним встал за тебя.
Настя усмехнулась:
– Твой Геннадий Ефимович всегда прав. А что я увидела счастливого при твоей власти? Вонючий подъезд, в котором мы с матерью вынуждены были прятаться от холода? Руки того гада, который…
Пётр перебил её:
– Не начинай! Сейчас начнутся бабские причитания, слёзы. Всё это мне знакомо. Или ты сейчас говоришь «да», или всё пойдёт по законному пути.
– Нет! – Настя говорила уверенно, без страха в голосе.
Пётр поначалу смутился от такой резкости, но потом глаза его сверкнули.
Он прошипел:
– Дура…
А дальше всё было как во сне.
Пётр схватил Настю. Сначала прижал к себе, а потом оттолкнул.
Она приземлилась на стул и ойкнула.
– Устроили они тут! – кричал Пётр.
Смахнул со стола скатерть.
Над разбитыми блюдцами лила слёзы Марфа Игнатьевна.
