В театр приезжали журналисты. Спектакли стали заказывать и для высокопоставленных чиновников.
Иван Абрамович знал, что всё это неспроста. Но артисты выкладывались на сцене по полной.
И даже сидевшие в зале шестеро представителей партии аплодировали стоя.
К середине 1938 года Иван Абрамович выбил для театра другое помещение.
Его отдали ему за культурное просвещение народа и партии. В репертуаре стали часто появляться политические сценки о прошедшей коллективизации.
На сцене этого театра впервые появился макет трактора. Его несколько недель из подручных материалов создавали Герман и Роня.
Когда трактор «поехал» по сцене, зрители ахнули и бросились врассыпную.
Иван Абрамович испугался и велел закрыть выходы.
Когда испуганные театралы расселись по местам, директор вышел на сцену и попросил прощения.
– Вы в безопасности, дорогие мои! Это же макет! Самый настоящий макет. Он сделан из бумаги и чистой ветоши, любезно предоставленной стекольным заводом. Вам нечего бояться.
Когда волнения в зале затихли, представление продолжилось.
Несмотря на стресс, спектакль стал очень популярным. И его приходилось играть по три раза за день.
Более того, труппу стали приглашать в колхозы.
После одного выступления за кулисы проник недоброжелатель.
Пока актёры смывали грим и радовались успеху, он поджёг макет трактора.
С факелом в руке он стоял на сцене и кричал:
– Земля-матушка не простит такого зверя вам, люди! Земля-матушка должна дышать и обрабатываться руками людей, а не машин. Люди породили машины. Машины погубят людей! Земля будет питаться вашей плотью и кровью.
Пока сообразили, что к чему, трактор уже догорел.
Виновник при этом вытащил револьвер и направил его на сбежавшихся актёров.
Но охрана оказалась быстрее.
Герман был в ужасе от случившегося. Чудом не пострадала сцена колхозного клуба. Занялись только шторы. Но их удалось потушить быстро.
Запланированные гастроли из-за отсутствия главного реквизита пришлось отложить. Вернулись в город.
Роня, узнав из газет о случившемся, уже ждал труппу в театре. Новый трактор создавали большой актёрской семьёй.
Но по колхозам больше не ездили.
Тамара играла невесту муравья в коротеньком спектакле для подростков.
Она была бабочкой и изящно порхала в изумрудном платье между горшками с настоящими подсолнухами.
Порхать она научилась не сразу.
Когда стали репетировать пьесу, девочка топала по сцене громче слона.
– На носочки, Томочка! На носочки! Что же ты топочешь! Боже мой, забери у меня уши! Она неисправима, – кричала Соня из зала.
Тамара обижалась. Она обнаружила за собой то, что совершенно не умеет ходить на носочках. И этот навык дался ей с большим трудом.
Муравья играл Герман Иосифович. Он со временем свыкся с тем, что Тамару продвигают как актрису.
Баба Люся оказалась неправа. Гуля очень легко родила дочь.
Теперь она приходила на репетиции с маленьким комочком по имени Софья.
И пока мама играла на сцене, девочку держала няня.
Гуля вернулась в образ пантеры.
Она по-прежнему не обращала внимания на Тамару. Ни разу не спросила о подземелье и Савелии.
В её глазах было неподдельное счастье. Герман был некрасив, но Гуля его полюбила.
Тамара всегда мысленно сравнивала его с Савелием. А ещё не понимала, скучает она по подземелью или нет, то же самое было и с семьёй.
Девочка, взрослея, стала понимать, что привязалась к Соне и Роне больше, чем к родной матери.
Соня как-то заставила Тамару рассказать о родителях.
Она обманула, сказав, что сирота.
В середине 1938 года Соня и Роня удочерили Тамару.
Беглянка стала Тамарой Рудольфовной Хайкиной.
Летом того же года прямо в театре трое в штатском вышли на сцену и надели наручники на Германа.
Гуля подошла к нему и спросила:
– За что?
Герман опустил голову.
– За дело, – усмехнулся незнакомец.
Под громкие возмущения и шёпот зрителей Германа Иосифовича вывели из зала.
Спектакль продолжился. Германа спешно заменил другой актёр.
На следующий день в театр прибыли с обыском. На двери повесили объявление, что заведение больше не работает.
Увидев, как с окон сдирают афиши, Иван Абрамович выбежал на улицу и стал оттаскивать рабочих от окна.
Один работник сильно толкнул директора. Тот упал и замер.
Выбежавшая на улицу Соня положила голову на грудь Ивана и запричитала:
– Ваня, ты должен жить! Чёрт возьми, Ваня! Ты же говорил, что женишься на мне, когда Роня уйдёт! Ванечка, ты должен жениться на мне. А хочешь, прямо сейчас это сделаем! Хочешь?
– Хо-чу, – прошептал Иван Абрамович.
После задержки Германа труппа собралась в квартире у Сони.
Иван Абрамович чувствовал себя неважно.
Соня не выпускала из своей руки ладонь Ивана Абрамовича.
Он был в сознании, но говорил очень плохо.
– Ванечка, – шептала Соня, – я знаю, что тебе поможет. Сейчас Роня снимет с тебя костюм, я его постираю, высушу, выглажу и надену на тебя. Ты такой красивый у нас, Ваня! Ты должен взять себя в руки!
Пока Роня переодевал Ивана Абрамовича, актёры пили чай и обсуждали арест Германа.
Гуля сидела поодаль в кресле, опустив голову.
Ребёнок спал у неё на руках.
Она прокручивала у себя в голове последний разговор с Германом.
