– Милая моя, дай согреться. Ты вон и в курятнике не замёрзла, а у меня кости насквозь промёрзли. Я и не помню, когда вот так последний раз топил. Прямо тепло разливается по телу, и так хорошо становится. Баньку заметил, мне туда надобно. Противиться не будешь?
– Не буду, – ответила Настя.
Встала из-за стола и пошла в свою комнату, закрыла на крючок дверь, прилегла на кровать.
Стала молиться. Просила бога о возвращении мужчин и Сеньки. Уснула.
Стук в дверь был несмелым.
– Бабонька, выходи, пожрать надобно. А то если ты помрёшь, чего я сыну твоему скажу?
Ярослав оказался очень заботливым. Готовил сам, убирал сам, кормил птицу.
Настя даже ничего не напоминала. Прошли дни возвращения Ивана Ивановича и Егора.
Стало невыносимо от боли внутри.
Каждое утро гость говорил:
– Лес – место страшное. Зимний лес – место бедовое. Мало ли что случилось. Вернутся твои мужики. Только ты в случае чего за меня заступись. Я ведь плохого тебе ничего не делаю. Жрать готовлю, помогаю.
Конец ноября выдался очень холодным. Настя уже так привыкла к жару в доме, что когда Ярослав топил слабее, она ворчала на него.
Он смеялся. Говорил, что поначалу он мёрз в доме, а теперь хорошо ему.
Ночью Насте приснился сон.
Сидит она за столом и читает письмо от Егора. Оно написано мелко, разобрать трудно. Настя видит вроде знакомые буквы, а глаза могут прочесть только слово «ангел». А потом письмо стало этим «ангелом» всё исписано.
Проснулась в слезах.
Перед завтраком посмотрела на Ярослава и мысленно подумала: «Может быть, он мой ангел?»
Перед Новым годом гость зарубил курицу. Приготовил из неё суп, поджарил мясо в печке.
Настя вытащила ему бутылку с наливкой.
Ярослав выпил, поблагодарил. А перед сном у него случился приступ. Он резко закричал, потом повалился на пол. Дёргался в конвульсиях.
Настя положила ему под голову свёрнутое полотенце. Щипала за щёки, гладила по голове. Успокаивала. Он закрыл глаза, скулы его сжались до предела.
– Всё пройдёт, – шептала Настя, – всё пройдёт.
Когда мужчина затих, перетащила его на кровать. Укрыла, положила мокрое полотенце ему на лоб, а сама до утра сидела у печи.
Ярослав очнулся только к обеду. Вышел из комнаты, шатаясь.
– Чёртова голова, – бормотал он. – Не даёт она мне покоя. Один раз получил по ней, и вот теперь мучения на всю жизнь.
– Наливку не нужно было, – виновато произнесла Настя.
Ярослав махнул рукой и ответил:
– А тогда радости никакой в жизни. Ну подёргался, покорячился, и вот живой! Только кажется мне, что сплю я после приступа всё дольше и дольше. Когда-то совсем не проснусь, но доберусь до своих обязательно. У меня уговор с сыном. Чувствую, что и он там меня ждёт.
Наливку Настя припрятала.
И когда гость просил её, говорила:
– Вот до сына доберётесь, там и выпьете. А сейчас надо сил набираться.
В конце февраля 1939 года Настя уже совсем потеряла веру в возвращение мужчин и Сеньки. Плакала несколько дней. Ярослав её успокаивал.
А в начале марта приехал Мирон.
Увидев незнакомца, насторожился. Настя вышла из дома и всё объяснила.
Мирон переночевал и собрался в лес.
– Знаю я все отцовские места. Проверю.
Вернулся через шесть дней с Егором.
Егор был слаб и истощён.
Мирон оставил его с Настей и опять ушёл в лес.
Объяснять Егору, откуда взялся Ярослав, Настя не торопилась.
Отвела его в баню, напарила.
Гость приготовил еду.
Егор был настолько слаб, что кормить его пришлось с ложечки.
– Я сидел и ждал их… Так было велено. А они не пришли. Мне еды не хватило. Куда идти, я не знал. Кору деревьев ел. Я даже не понял, что уже весна…
Настя плакала, причитала, обнимала Егора.
А ночью родила мальчика.
Роня заметил Тамару незадолго до места встречи с Савелием. Выругался, но потом взял её за руку.
Пошли все вместе. Гуля волновалась. Всё сомневалась в том, нужно ли ей ехать.
Немного опаздывали, ускорили шаг.
Молодой мужчина в красивом костюме цвета воронова крыла ходил туда-сюда и заметно нервничал.
Подошли поближе. Увидев Гулю, мужчина улыбнулся, его глаза подобрели. Это был Савелий. Рядом с ним стояла девушка.
Ленка и правда стала красавицей: тонкой, изящной. Лицо похудело, немного выступали скулы, но они придавали ещё большую красоту. Большие Ленкины глаза светились счастьем.
Савелий, кажется, немного подрос. Он был обрит наголо.
Тамаре казалось, что даже его пигментированное лицо слегка посветлело.
На самом деле, как сказала позже Гуля, он иногда пользовался пудрой для грима.
Роня выставил руку вперёд и произнёс добродушно:
– Рудольф!
– Савелий…
Ленке Роня поцеловал руку.
Все улыбались.
Заметив Тамару, Савелий слегка смутился.
– Вот так встреча, – колокольчиком прозвенела Ленка, невольно погладив свой беременный живот.
«Как? – думала Тамара. – Как кабаниха Ленка могла стать такой красоткой? Как она могла стать женой Савелия? Обвела всех вокруг пальца: и меня, и Ингу, и Гулю. А теперь стоит и лыбится во всю свою челюсть».
Тамаре опять стало обидно.
Взрослые разговаривали вполголоса, обсуждали что-то очень важное.
А Тамаре казалось, что сейчас просто задохнётся от волнения и зависти.
