Её удручало безразличие людей, с которыми она вместе жила в подземелье. Это безразличие началось ещё со встречи с Гулей, а теперь присоединились и Савелий, и Ленка.
Они вели себя так, будто совсем её, Тамару, не знали.
Роня сунул в руку Гуле свёрток. Та прижала его к себе, поблагодарила.
– Пиши, звёздочка наша, – на прощание сказал ей Роня и обратился к Савелию: – А ты, парень, береги женщин. От тебя всё зависит.
Савелий улыбнулся, прижал к себе обеих женщин и произнёс:
– Уж их-то я точно сберегу! Роднее у меня никого нет.
Тамара шла домой молча.
С ней даже не попрощались. Роня что-то рассказывал о том, как Соня служила в театре, как ей рукоплескали, как однажды он и Иван Абрамович дрались после спектакля.
Тамара слушала это неохотно, обижалась на всех.
Когда вернулись домой, Соня сидела в кресле и смотрела в потолок.
– Роня, – произнесла она, как только входная дверь открылась, – нам срочно нужно побелить потолок. Мне кажется, так Бог станет к нам благосклоннее.
– Как скажешь, душа моя! Как скажешь!
Уже на следующий день Роня накрывал простынями мебель в гостиной, разводил побелку и делал для любимой Сонечки «коридор» к Богу.
То ли и впрямь Соня была права, то ли совпадение, но после окончания работ Ивану Абрамовичу стало легче.
Он теперь мог сидеть и уже более-менее понятно выражать свои мысли.
– Сонечка, – говорил Роня, – вот сколько себя помню, никогда ты не ошибалась, родная.
Соня улыбалась. Оба мужчины смотрели на неё с вожделением.
Через неделю Ивана Абрамовича допрашивали. Рядом с ним сидел Роня. Соню выгнали из комнаты за вспыльчивость и постоянные замечания следователю.
Она была возмущена тем, что в её доме ей же не позволено говорить.
Но Роня смог успокоить жену, и она сдалась.
Нервно готовила еду.
Постоянно натыкалась на Тамару и ругалась бранными словами.
Когда следователь ушёл, Соня ворвалась в комнату и вопросительно посмотрела сначала на мужа, а потом на Ивана Абрамовича и выпалила:
– Что сказал этот гадкий человек?
Роня еле сдерживал улыбку. Иван Абрамович тоже.
– Душа моя, он приходил извиниться, понимаешь? Всесоюзный комитет по делам искусств прислал благодарственное письмо на имя театра. Они рассмотрели дело театра и решили заказать шестнадцать политических спектаклей! Соня! Это счастье! – восхищённо говорил Рудольф.
Соня почему-то не обрадовалась.
Долго кивала, потом высказалась:
– Пахнет здесь чем-то пропавшим… Тухлым пахнет. Они хотят собрать нас всех в одном месте, якобы для вручения письма, а потом каждого задержать.
Неужели ты, Ваня, не помнишь, как случилось в тридцать втором с цыганским театром? Кто о нём сейчас помнит? Я и ты… И то, потому что так совпало, ведь мы были дружны с их режиссёром.
Ты забыл, как афиши того театра уничтожили очень быстро? А я храню. Только вот знаете, дорогие мои, в чём вся боль? Наши афиши никто не сохранит, и мы останемся на дне умирающего искусства, умирающей свободы рассуждений. Мы просто умрём…
Мужчины кивали. Соглашались с Соней.
На вручение решили идти не всей труппой, а только четвёртой её частью.
Благодарственное письмо вручали лично в руки Ивану Абрамовичу. Представители комитета хлопали в ладоши, поздравляли. Но Иван Абрамович вёл себя как испуганный волчонок. От громких звуков вздрагивал, чурался высокопоставленных чиновников.
– Прошу внимания! – громко сказала Соня в самом начале банкета. – Позвольте мне представлять театр, поскольку Иван Абрамович ещё не до конца здоров и ему крайне тяжело вынести такое внимание. Не обессудьте, он творческий человек, ему нужен покой. Только лишь в покое приходит вдохновение.
Соне хлопали. Она улыбалась.
Для подготовки к спектаклям театру выделили другое здание. Оно постоянно охранялось. На всех репетициях и в гримёрках присутствовали представители власти.
Молоденькие актрисы стеснялись переодеваться перед хмурыми мужчинами. Соня писала прошение, чтобы в женской гримёрке смотрителями были женщины. Но прошение отклонили. И тогда Соня сказала актрисам:
– Милочки, представьте этих людей евнухами. Иначе нам никак не подружиться с ними. Знайте, что они работают, и мы работаем. Так что либо евнухи, либо занавески эти бессовестные мужчины.
Соня первая обнажилась при смотрителе. Делала это весьма эффектно. Медленно расстёгивала блузку, снимала с себя нижнее бельё.
Смотритель выскочил из гримёрки пулей. За дверью говорил своему напарнику:
– У этой старухи совершенно девичья грудь. Васька, я от этой работы сойду с ума!
Соня слышала эти возмущения и посмеивалась.
Вскоре мужчины при переодевании покидали гримёрку. Они сидели там безвылазно, только если намечалась проверка.
Когда одна из актрис закрутила роман с молодым смотрителем, стало ещё легче.
Теперь охрана даже не посещала гримёрку, хотя по протоколу должна была.
Четыре заказных спектакля вышли уже в мае 1939 года.
Тамаре пришлось играть учительницу немецкого языка, деревенскую девочку, даже мальчика с короткими волосами. Пришлось подстричься, потому что вши, неожиданно поселившиеся в волосах у девочки, ничем не выводились.
Соня говорила:
