В то же утро они начали свои занятия в подворье «Разбитые сердца». Опытный глаз легко мог заметить кое-какие особенности в способе ведения дел мистером Дойсом, но почти все они сводились к каким-либо остроумным упрощениям и давали возможность достигнуть желанной цели более прямым путем. Что его отчетность запаздывала и что ему требовался помощник для расширения операций – было очевидно, но результаты всех его предприятий за много лет отмечались точно и без труда могли быть подвергнуты проверке. Не было ничего показного, рассчитанного на неожиданную ревизию, все имело строго деловой, честный, неприкрашенный вид. Расчеты и поступления, записанные его собственной рукой, не отличались щепетильной мелочной точностью, но всегда были ясны и толковы. Артуру пришло в голову, что более тщательно разработанная показная сторона бухгалтерской деловитости, как, например, в книгах министерства околичностей, только затруднила бы понимание дела.
Три-четыре дня усердной работы ознакомили его со всеми существенными фактами. Мистер Мигльс все время был к его услугам, всегда готовый осветить темное место яркой предохранительной лампочкой, относившейся к области весов и лопаточки. Они столковались относительно суммы, которую можно было заплатить за половинное участие в деле, а затем распечатали бумагу, в которой Даниэль Дойс обозначил стоимость по собственной оценке: она оказалась даже несколько меньше. Таким образом, когда Дойс вернулся в Лондон, дело было уже решено.
– Теперь я могу сознаться, мистер Кленнэм, – сказал он, дружески пожав ему руку, – что, сколько бы я ни искал компаньона, вряд ли нашел бы такого, который был бы мне больше по сердцу.
– Я могу сказать то же самое, – ответил Кленнэм.
– А я скажу о вас обоих, – прибавил мистер Мигльс, – что вы вполне подходите друг к другу. Вы будете сдерживать его, Кленнэм, с вашим здравым смыслом, а вы займитесь делом, Дик, с вашим.
– Нездравым смыслом, – подхватил Дойс со своей спокойной улыбкой.
Условие было заключено окончательно в течение месяца. В результате у Кленнэма осталось собственного личного капитала не более нескольких сот фунтов, зато перед ним открывалось деятельное и многообещающее поприще. Трое друзей отпраздновали это событие обедом; рабочие мастерской со своими женами и детьми получили отпуск и тоже обед; даже подворье «Разбитые сердца» пообедало, причем наелось до отвала. Впрочем, через каких-нибудь два месяца оно снова привыкло к недоеданию настолько, что угощение было забыто. Новой оставалась только вывеска на дверях мастерской «Дойс и Кленнэм», и самому Кленнэму казалось, что он уже бог знает сколько лет занимается делами фирмы.
Eго комнатка помещалась в конце длинной узкой мастерской, наполненной верстаками, инструментами, шестернями, колесами, блоками, которые, когда их соединяли с паровой машиной, поднимали такой шум и грохот, точно задались самоубийственной целью растереть в порошок все дело и раздробить на куски мастерскую. Сквозь подъемные двери в полу и потолке, сообщавшиеся с верхней и нижней мастерскими, врывались снопы света, напоминавшие Кленнэму картинку из священной истории для детей, где такие же лучи были свидетелями убийства Авеля [41]. Контора была настолько удалена от мастерских, что шум доносился до нее только в виде глухого жужжания, которое прерывалось иногда отдельными ударами и лязганьем. Терпеливые фигуры рабочих были совсем черными от стальных и железных опилок, осыпавших скамьи и пробивавшихся сквозь щели обшивок. Со двора в мастерскую вела лестница, под которой помещалось точило для инструментов. Все имело какой-то фантастический и в то же время деловой вид, новый для Кленнэма, который всякий раз с удовольствием смотрел на эту картину, отрываясь oт документов и счетных книг.
Однажды, подняв таким образом глаза, он заметил женскую шляпку, взбиравшуюся по лестнице. За этим необычайным явлением показалась другая шляпка. Вскоре он убедился, что первая находилась на голове тетки мистера Финчинга, а вторая – на голове Флоры, которая, по-видимому, с большим трудом подталкивала свое наследство по крутой лестнице.
Артур, хотя и не особенно восхищенный при виде этих посетительниц, выскочил из конторы и помог им пробраться по мастерской. Это было тем более кстати, что тетка мистера Финчинга, уже споткнувшись о какой-то механизм, угрожала паровой машине своим окаменелым ридикюлем.
– Господи, Артур… мне следовало сказать – мистер Кленнэм, это гораздо приличнее, мы насилу добрались сюда, и я просто не понимаю, как мы спустимся обратно без спасательной лестницы: тетка мистера Финчинга все время скользит и все себе переломает, а вы думаете только о ваших машинах и литье, и ничего нам не сказали.
Флора выпалила это, задыхаясь. Тем временем тетка мистера Финчинга потирала зонтиком свои почтенные лодыжки и бросала кругом мстительные взоры.
