Он просто протянул руку бедной Флоре, но бедная Флора не могла принять ее просто, без таинственных ужимок и кривляний. Она как бы случайно покрыла ее концом своей шали, затем взглянула в окно и, заметив две приближающиеся фигуры, воскликнула с бесконечным восхищением:
– Папа! Молчите, Артур, ради бога! – и опустилась на стул, с поразительным искусством приняв вид барышни, близкой к обмороку от неожиданности и волнения чувств.
Между тем патриарх, сияя лысиной, тащился к конторе в кильватере Панкса. Панкс отворил перед ним дверь, прибуксировал его и сам стал на якорь в уголке.
– Я слышал от Флоры, – сказал патриарх с благосклонной улыбкой, – что она собирается навестить вас, собирается навестить вас. Вот я и вздумал тоже зайти, вздумал тоже зайти.
Благодушная мудрость, которой дышали эти слова (сами по себе незначительные), благодаря его голубым глазам, сияющей лысине, длинным белым кудрям производила сильное впечатление, точно в них сказывалось благороднейшее чувство, какое когда-либо воодушевляло лучшего из людей. Когда же он уселся в кресло, подставленное Кленнэмом, и сказал:
– Так вы взялись за новое дело, мистер Кленнэм? Желаю успеха, сэр, желаю успеха, – каждое слово его казалось подвигом добродетели.
– Миссис Финчинг сообщила мне, сэр, – сказал Артур, поблагодарив за любезное пожелание (вдова покойного мистера Финчинга протестовала жестом против употребления этой почтенной фамилии), – что она надеется доставить работу молодой белошвейке, которую вы рекомендовали моей матери. Я душевно благодарен ей за это.
Патриарх беспомощно повернул голову к Панксу, который тотчас оторвался от записной книжки и принял его на буксир.
– Вы вовсе не рекомендовали ее, – сказал Панкс. – Как могли вы рекомендовать, ведь вы ничего не знали о ней. Вам сообщили о ней, а вы передали другим, вот и все, что вы сделали.
– Да! – сказал Кленнэм. – Но это безразлично, так как она оправдала бы всякую рекомендацию.
– Вы очень рады, что она оказалась хорошей девушкой, – сказал Панкс, – но если бы она оказалась плохой, это была бы не ваша вина. Благодарить вас не за что и порицать было бы не за что. Вы не ручались за нее. Вы ничего не знали о ней.
– Так вы не знакомы ни с кем из ее родных? – спросил Артур, решив предложить вопрос наудачу.
– Не знаком ни с кем из ее родных? – повторил Панкс. – Как вы можете быть знакомы с кем-либо из ее родных? Вы никогда не слыхали о них. Как же вы можете быть знакомы с людьми, о которых никогда не слыхали, а? Разве это возможно?
Все это время патриарх ясно улыбался, благосклонно кивая или покачивая головой – смотря по тому, что требовалось.
– Что касается ручательства, – продолжил Панкс, – то вы ведь знаете, что такое ручательство. Лучшее ручательство – свой глаз. Возьмите хоть жильцов здешнего подворья. Они все готовы поручиться друг за друга, только позвольте им это. Но с какой стати позволять? Что за радость быть обманутым двумя людьми вместо одного! И одного довольно! Субъект, который не может уплатить, ручается за другого субъекта, который тоже не может уплатить, что тот может уплатить. Все равно как если бы субъект с деревянными ногами поручился за другого субъекта с деревянными ногами, что у того ноги настоящие. Из-за этого ни один ни другой не сделаются хорошими ходоками, а возни с четырьмя деревянными ногами гораздо больше, чем с двумя, когда вам не нужно ни одной. – Выпустив весь свой пар, мистер Панкс закончил свою речь.
Минутная пауза, наступившая за его словами, была прервана теткой мистера Финчинга, которая со времени своего последнего заявления сидела, выпрямившись, в состоянии каталепсии [42]. Теперь она заерзала в судороге, способной произвести потрясающее впечатление на нервы непосвященного, и в смертельном негодовании объявила:
– Вы не можете сделать головы с мозгом из медного набалдашника. Не могли бы сделать, когда был жив дядя Джордж, а когда умер – и подавно!
Мистер Панкс тотчас ответил со своим обычным хладнокровием:
– В самом деле, сударыня? Ей-богу, вы удивляете меня!
Несмотря на такое присутствие духа, заявление тетки мистера Финчинга произвело удручающее впечатление на всю компанию, так как, во-первых, слишком очевидно было, что под медным набалдашником подразумевалась злополучная голова Кленнэма, во-вторых, никто не знал, что это за дядя Джордж, кому он приходится дядей или какой зловещий призрак вызывается из могилы под этим именем.
Ввиду этого Флора заметила – впрочем, не без торжества и гордости своим наследством, – что тетка мистера Финчинга очень оживлена сегодня и что им пора уходить. Но тетка мистера Финчинга оказалась настолько оживленной, что приняла это заявление с неожиданным гневом и отказалась уходить, прибавив со многими оскорбительными выражениями, что если он (очевидно, подразумевая Кленнэма) намерен ее выгнать, то пусть вышвырнет ее за окно, и выразила настойчивое желание посмотреть, как он исполнит эту церемонию.
