– Хотя, конечно, – тараторила она, – ничего другого и ожидать нельзя, да и нет причины ожидать, а если нет причины ожидать, то зачем и ожидать, и я вовсе не упрекаю вас или кого бы то ни было. Когда ваша мама и мой папа нанесли нам смертельный удар и разбили золотую чашу – я хочу сказать, а если не знаете, то ничего не потеряли, – когда они разбили золотую цепь, соединявшую нас, и повергли нас в пароксизмы слез, по крайней мере я чуть не задохнулась на диване; впрочем, все изменилось, и, отдавая руку мистеру Финчингу, я знала, что делаю, но ведь он был в таком отчаянии и унынии, намекал даже на реку, если только бальзам или что-то такое из аптеки и я не утешим его.
– Милая Флора, ведь мы уже решили этот вопрос! Вы совершенно правы.
– Понятно, что вы так думаете, – возразила Флора, – вы так холодно относитесь к этому… если б я не знала, что вы были в Китае, я бы подумала – на Северном полюсе. Дорогой мистер Кленнэм, вы во всяком случае правы, и я не могу вас упрекать, но относительно Дойса и Кленнэма мы услыхали только от Панкса, потому что здесь папина собственность, а не будь Панкса, мы так бы и не узнали никогда, я уверена.
– Нет-нет, не говорите этого.
– Что за глупости – не говорить этого, Артур («Дойс и Кленнэм» – это проще и не так трудно для меня, как «мистер Кленнэм»), – когда я это знаю и вы знаете и не можете отрицать.
– Но я отрицаю это, Флора. Я намеревался вскоре навестить вас.
– Ах, – сказала Флора, тряхнув головой, – полноте! – И снова одарила его прежним взглядом. – Как бы то ни было, когда Панкс сообщил нам об этом, я решила, что тетка мистера Финчинга и я должны пойти навестить вас, потому что, когда папа сказал мне о ней – это случилось раньше – и прибавил, что вы заинтересованы ею, то я сейчас же подумала, отчего же не пригласить ее вместо того, чтобы сдавать работу посторонним.
– Вы говорите о ней – перебил Артур, сбитый с толку, – то есть о тетке мистера Финчинга?..
– Господи, Артур («Дойс и Кленнэм» гораздо легче для меня), кто же слыхал когда-нибудь, чтоб тетка мистера Финчинга занималась шитьем и брала работу поденно!
– Брала работу поденно? Так вы говорите о Крошке Доррит?
– Ну конечно, о ней, – подхватила Флора, – и из всех странных имен, какие мне приходилось слышать, это самое странное, точно какая-нибудь дача с турникетом, или любимый пони, или щенок, или птица, или что-нибудь из семенной лавки, что сажают в саду или в цветочном горшке.
– Стало быть, Флора, – сказал Кленнэм, внезапно заинтересовавшийся разговором, – мистер Кесби был так любезен, что сообщил вам о Крошке Доррит, не правда ли? Что же он говорил о ней?
– О, вы знаете, что такое папа, – ответила Флора – когда он сидит с таким убийственно-великолепным видом и вертит одним большим пальцем вокруг другого, пока у вас не закружится голова, глядя на него. Он сказал, когда мы говорили о вас… я, право, не знаю, кто начал этот разговор, Артур («Дойс и Кленнэм»), но уверена, что не я – по крайней мере, надеюсь, что не я, – вы меня извините за эти подробности.
– Конечно, – сказал Артур, – разумеется.
– Вы очень любезны, – пролепетала Флора, замявшись в припадке обворожительной застенчивости. – Папа сказал, что вы говорили о ней очень серьезно, а я сказала то же, что говорила вам, вот и все.
– Вот и все? – повторил Артур, несколько разочарованный.
– За исключением того, что, когда Панкс сказал нам о ваших теперешних занятиях и насилу убедил нас, что это действительно вы, я предложила тетке мистера Финчинга навестить вас и спросить, не будет ли приятно для всех, если я приглашу ее к нам и дам ей работу, я ведь знаю, что она часто ходит к вашей маме, а у вашей мамы суровый характер, Артур («Дойс и Кленнэм»), иначе я никогда бы не вышла за мистера Финчинга и была бы теперь… Ах какой вздор я говорю!
– С вашей стороны, Флора, было очень любезно подумать об этом.
Бедная Флора отвечала чистосердечным тоном, который гораздо больше шел к ней, чем самые обольстительные девические взгляды, что ей приятно слышать это от него. Она высказала это так сердечно, что Артур много бы дал, лишь бы видеть всегда перед собой эту простую и добрую женщину, похоронив навек восемнадцатилетнюю Флору вместе с постаревшей сиреной.
– Я думаю, Флора, – сказал Кленнэм, – доставив Крошке Доррит занятия и обласкав ее…
– Непременно, я так и сделаю, – живо подхватила Флора.
– Я уверен в этом… вы окажете ей большую поддержку и помощь. Я не считаю себя вправе рассказывать вам все, что знаю о ней, так как эти сведения я получил по секрету и при обстоятельствах, обязывающих меня к молчанию. Но я принимаю участие в этом бедном создании и питаю к ней глубокое уважение. Ее жизнь была сплошным самоотвержением и подвигом. Я не могу думать о ней, а тем более говорить без волнения. Пусть это волнение заменит то, что я бы мог сказать вам о ней, и позвольте мне с благодарностью поручить ее вашей доброте.
