– Как это нелюбезно – ни разу не зайти к нам с того дня, хотя, конечно, в нашем доме нет ничего привлекательного для вас и вы были в гораздо более приятном обществе; хотелось бы мне знать, хороша ли она и черные у нее глаза или голубые, хотя я не сомневаюсь, что она представляет полнейший контраст со мной; мне очень хорошо известно, как я подурнела, и понятно, что вы преданы ей; ах, не обращайте внимания на мои слова, Артур, я сама не знаю, что говорю.
Тем временем он придвинул к ним два стула, стоявших в конторе. Опустившись на свой, Флора одарила его своим прежним взглядом.
– Подумать только: Дойс и Кленнэм, – продолжила Флора. – Кто такой этот Дойс? Без сомнения, восхитительный человек, быть может, женатый, и, может быть, у него есть дочь, – правда, есть? Тогда все объясняется: понятно, почему вы вступили с ним в компанию, не говорите ни слова. Я знаю, что не вправе заводить речь о золотых цепях, которые когда-то были выкованы, а теперь разбиты.
Флора нежно дотронулась до его руки и проговорила:
– Дорогой Артур… сила привычки; мистер Кленнэм – гораздо деликатнее и более подходит к существующим обстоятельствам… Я должна извиниться за это вторжение, но я думала, что память о прежних временах, давно минувших и невозвратимых, дает мне право явиться с теткой мистера Финчинга поздравить вас и пожелать вам всего хорошего. Здесь гораздо лучше, чем в Китае, и гораздо ближе, хотя и несколько выше.
– Я очень рад видеть вас, – сказал Кленнэм, – и душевно благодарен вам, Флора, за память обо мне.
– Не могу сказать того же о себе, – ответила Флора, – я бы могла двадцать раз умереть и быть похороненной, прежде чем вы вспомнили бы обо мне, но все-таки хочу сделать одно последнее замечание, одно последнее объяснение…
– Дорогая миссис Финчинг… – с тревогой перебил Артур.
– О, зачем это неприятное имя? Говорите – Флора!
– Флора, к чему расстраивать себя объяснениями? Уверяю вас, никаких объяснений не нужно. Я удовлетворен, совершенно удовлетворен.
Тут произошло небольшое отклонение от хода событий благодаря тетке мистера Финчинга, изрекшей следующее неумолимое и зловещее заявление:
– На Дуврской дороге есть столбы, указывающие мили!
Она выпалила этот снаряд с такой неумолимой ненавистью ко всему роду человеческому, что Кленнэм решительно не знал, как ему защищаться, тем более что и без того был смущен визитом этой почтенной леди, очевидно питавшей к нему крайнее отвращение. Он только растерянно смотрел на нее, между тем как она сидела, пылая злобой и негодованием и уставившись куда-то вдаль. Впрочем, Флора приняла ее замечание как нечто вполне уместное и громко заметила, что тетка мистера Финчинга очень остроумна. Поощренная ли комплиментом или своим пламенным негодованием, эта знаменитая женщина прибавила: «Пусть-ка он попробует» – и резким движением окаменелого ридикюля (вещь обширных размеров и ископаемого вида) дала понять, что Кленнэм – именно та злополучная личность, к которой обращен этот вызов.
– Я хотела сказать, – продолжила Флора, – что хочу сделать одно последнее замечание, хочу дать одно последнее объяснение, что я и тетка мистера Финчинга никогда бы не решились беспокоить мистера Финчинга, когда он занимался делом в деловые часы; конечно, у вас не виноторговля, но дело – всегда дело, как бы его ни называли, и деловые привычки всегда одни и те же; пример – сам мистер Финчинг, который всегда надевал свои туфли, стоявшие на половике, аккуратно без десяти шесть вечера, а сапоги, стоявшие за каминной решеткой, – без десяти восемь утра в хорошую и дурную погоду; который, вероятно, покажется достаточным и Артуру (мистеру Кленнэму – гораздо приличнее, даже Дойсу и Кленнэму – гораздо деловитее).
– Пожалуйста, не оправдывайтесь, – сказал Артур, – я всегда рад вам.
– Очень любезно с вашей стороны, Артур… мистер Кленнэм, – всякий раз вспоминаю, когда уже поздно, вот что значит привычка навеки минувших дней, и, как справедливо замечено, что в тиши ночной, когда сон тяготеет над человеком, нежное воспоминание озаряет человека блеском прошлого; очень любезно, но боюсь – более любезно, чем искренно, потому что вступить в компанию по машинной части и не написать ни строчки, не послать карточку папе… не говорю – мне, потому что было время, но оно прошло, и суровая действительность… не обращайте внимания, я говорю бог знает что… это уж совсем не любезно, сами сознайтесь.
Флора, по-видимому, окончательно рассталась с запятыми, ее речь была еще бессвязнее и торопливее, чем в прошлый раз.
