– Не горячиться? – воскликнул мистер Мердль. – Да вы меня доведете до исступления! Вы не знаете и половины того, что я делаю ради общества. Вы не знаете, какие жертвы я приношу для него.
– Я знаю, – ответила миссис Мердль, – что в нашем доме собирается цвет нации. Я знаю, что вы вращаетесь в лучшем кругу общества, и, кажется, я знаю (да, не напуская на себя лицемерной скромности, могу сказать, что знаю), кому вы этим обязаны, мистер Мердль.
– Миссис Мердль, – произнес этот джентльмен, вытирая свое красно-бурое лицо, – я знаю это не хуже вас. Если бы вы не были украшением общества, а я благодетелем общества, мы бы никогда не сошлись. Под благодетелем я подразумеваю человека, который не жалеет денег, чтобы доставить обществу все, что есть лучшего, по части еды, питья или для увеселения взоров. Но говорить мне, что я не гожусь для общества, после всего, что я сделал для него… после всего, что я для него сделал, – повторил мистер Мердль с диким пафосом, заставившим его супругу приподнять брови, – после всего, всего этого говорить мне, будто я не должен являться в общество, это достойная награда!
– Я говорю, – спокойно ответила миссис Мердль, – что вы должны являться в общество менее озабоченным, более degage [52]. Таскать за собой свои дела, как вы это делаете, положительно вульгарно.
– Как это так: я таскаю их за собой, миссис Мердль? – спросил мистер Мердль.
– Как вы таскаете? Взгляните на себя в зеркало.
Мистер Мердль машинально посмотрел в ближайшее зеркало и спросил, еще более потемнев от медленно прихлынувшей к вискам крови: неужели можно осуждать человека за его пищеварение?
– У вас есть доктор, – сказала миссис Мердль.
– Он не помогает мне, – ответил мистер Мердль.
Миссис Мердль переменила тему:
– Ваше пищеварение тут ни при чем. Я не о пищеварении говорю. Я говорю о ваших манерах.
– Миссис Мердль, это ваше дело. Вы даете манеры, я даю деньги.
– Я не требую от вас, – сказала миссис Мердль, разваливаясь на подушках, – чарующего обращения с людьми. Я не заставляю вас заботиться о своих манерах. Напротив, я прошу вас ни о чем не заботиться или делать вид, что вы ни о чем не заботитесь, как это делают все.
– Разве я говорю кому-нибудь о своих заботах?
– Говорите? Нет! Да никто бы и слушать не стал. Но вы показываете их.
– Как так, что я показываю? – взвился мистер Мердль.
– Я уже говорила: у вас такой вид, как будто вы всюду таскаете за собой свои деловые заботы и проекты, вместо того чтобы оставлять их в Сити или где там им следует оставаться, – сказала миссис Мердль. – Хоть бы вы делали вид, что оставляете их, только делали вид: ничего больше я не требую. А то вы вечно погружены в расчеты и соображения, точно вы какой-нибудь плотник.
– Плотник! – повторил мистер Мердль с глухим стоном. – Желал бы я быть плотником, миссис Мердль.
– И я утверждаю, – продолжила миссис Мердль, пропустив мимо ушей грубое заявление супруга, – что это неприлично, не одобряется обществом, и потому вы должны исправиться. Если мне не верите, спросите Эдмунда Спарклера. – Миссис Мердль заметила через лорнет голову сына, который в эту минуту приотворил дверь. – Эдмунд, мне нужно с тобой поговорить!
Мистер Спарклер, который, только просунув голову в дверь, осматривал комнату, оставаясь снаружи (как будто отыскивал барышню «без всяких этаких глупостей»), услышав слова матери, просунул вслед за головой и туловище и вошел в комнату. Миссис Мердль объяснила ему, в чем дело, в выражениях, доступных его пониманию.
Молодой человек с беспокойством пощупал воротничок, как будто хотел проверить пульс (а он страдал ипохондрией), и объявил, что «слышал об этом от ребят».
– Эдмунд Спарклер слышал об этом! – с торжеством проговорила миссис Мердль. – Очевидно, все слышали об этом.
Замечание это было не лишено основания, так как, по всей вероятности, мистер Спарклер в каком угодно собрании человеческих существ последний бы заметил, что происходит перед его носом.
– Эдмунд Спарклер, конечно, сообщит вам, – прибавила миссис Мердль, показывая своей любимой рукой в сторону супруга, – что именно слышал об этом.
– Не знаю, – сказал Спарклер, снова пощупав свой пульс, – не знаю, как это началось, такая проклятая память. Тут еще был брат этой барышни, чертовски славная девка, и хорошо воспитанная, и без всяких этаких глупостей.
– Бог с ней! – перебила миссис Мердль с некоторым нетерпением. – Что же он сказал?
– Он ничего не сказал, ни словечка, – ответил мистер Спарклер. – Такой же молчаливый парень, как я сам, тоже слова не выжмешь.
– Сказал же кто-нибудь что-нибудь? – возразила миссис Мердль. – Все равно кто, не старайся вспомнить.
– Я вовсе не стараюсь, – заметил мистер Спарклер.
– Скажи нам, что именно говорилось.
Мистер Спарклер снова обратился к своему пульсу и после напряженного размышления сообщил:
