– Право, я не совсем понимаю почему, – заметил Кленнэм, несколько смущенный.
– Потому что, – возразил Гоуэн, – я принадлежу к клану, или клике, или семье, или роду, или как вы там его назовете, который мог бы устроить мне какую угодно карьеру, но решительно не желает беспокоиться обо мне. И вот в результате я бедняк художник.
– Но с другой стороны… – начал было Кленнэм, но Гоуэн перебил его:
– Да, да, я знаю. С другой стороны, я имею счастье быть любимым прелестной и очаровательной девушкой, которую, со своей стороны, люблю всем сердцем…
«Да есть ли у тебя еще сердце?» – подумал Кленнэм, подумал и устыдился самого себя.
– И буду иметь тестем отличного человека, добрейшего и щедрого старика. Но у меня еще в детстве были кое-какие мечты и планы, которые я лелеял и позднее, в школе, а теперь потерял, и вот почему я разочарованный человек.
Кленнэм подумал (и, подумав, снова устыдился своей мысли), не считает ли он эту разочарованность каким-нибудь сокровищем, которое намеревается внести в семью своей невесты, как уж внес в свою профессию, к немалому ущербу для последней? Да и где подобное сокровище могло бы оказаться уместным и желанным?
– Надеюсь, ваше разочарование не мрачного свойства? – заметил он вслух.
– Разумеется, нет, – засмеялся Гоуэн. – Мои родичи не стоят этого, хоть они и милейшие ребята и я сердечно люблю их. Кроме того, мне приятно показать им, что я могу обойтись без их помощи и послать их всех к черту. А затем большинству людей пришлось так или иначе разочароваться в жизни. Но все-таки этот мир – прекрасный мир, и я душевно люблю его!
– Он открыт перед вами, – заметил Артур.
– Прекрасный, как эта летняя река, – подхватил Гоуэн с жаром, – и, клянусь Юпитером, я в восторге от него и сгораю нетерпением попытать свои силы. Лучший из миров! А моя профессия! Лучшая из профессий, не правда ли?
– Заманчивая и сама по себе, и как поприще для честолюбия, – сказал Артур.
– И для надувательства, – засмеялся Гоуэн, – не забудьте: надувательства. Надеюсь, что и в этом отношении не ударю лицом в грязь, но, чего доброго, разочарованный человек скажется и здесь. Пожалуй, у меня не хватит храбрости. Между нами, сдается мне, что я слишком озлоблен для этого.
– То есть для чего? – спросил Кленнэм.
– Для того, чтобы показывать товар лицом, выводить самого себя в люди, как делают мои ближние, представляться тружеником, который всецело предан своему искусству, посвящает ему все свое время, жертвует для него удовольствиями, только им и живет, и так далее, и так далее, словом, пускать пыль в глаза по общему шаблону.
– Но вполне естественно уважать свое призвание, каково бы оно ни было, – возразил Кленнэм, – считать себя обязанным способствовать его расцвету, добиваться, чтобы и другие относились к нему с уважением. Разве не правда? А ваша профессия, Гоуэн, стоит труда и усердия. Я думаю, впрочем, что вообще искусство стоит этого.
– Какой вы славный малый, Кленнэм! – воскликнул Гоуэн, останавливаясь и глядя на него с выражением неудержимого восторга. – Какой вы чудесный малый! Вам не приходилось разочаровываться, это сразу видно.
Было бы слишком жестоко с его стороны сказать это с умыслом, и Кленнэм предпочел думать, что никакого умысла у него не было. Гоуэн, положив руки ему на плечо, продолжал с прежним беззаботным смехом:
– Кленнэм, мне жалко разочаровывать вас, и я бы дорого дал (если б у меня было что дать) за такие розовые очки. Но моя профессия должна приносить мне деньги, и всем нам требуется то же самое. Если б мы не рассчитывали продавать наши картины как можно дороже, то не стали бы писать их. Работать нужно, конечно, но работа не самое главное. Главное – пустить пыль в глаза. Вот одна из выгод или невыгод беседы с разочарованным человеком: вы услышали правду.
Правду или неправду услышал Кленнэм, во всяком случае, то, что ему пришлось услышать, запало в его душу, запало так глубоко, что он с большим смущением вспоминал о Гоуэне. Он боялся, что ничего не выиграл, расставшись с мучившими его тревогами, противоречиями и сомнениями, и что Генри Гоуэн всегда будет его больным местом. Он не знал, как ему примирить свое обещание выставлять Гоуэна в хорошем свете перед мистером Мигльсом со своими наблюдениями, рисовавшими художника в свете, далеко не столь благоприятном. Не мог он также отделаться от сомнений, возмущавших его чувство совести, – сомнений в своем беспристрастии. Напрасно он уверял себя, что никогда не стремился отыскивать дурные стороны в Гоуэне, но все-таки не мог забыть, что сразу невзлюбил его только за то, что тот стал ему поперек дороги.
