– Семья этой девушки, – заметила миссис Гоуэн, – разумеется, напрягала все свои силы, чтобы поймать в свои сети Генри.
– Понятное дело, милочка, – сказала миссис Мердль.
– Я пыталась бороться против этого, но все было напрасно. Все мои усилия кончились неудачей. Теперь скажите откровенно, душа моя, права ли я была, согласившись наконец, хотя и с крайним отвращением, на этот неравный брак, или выказала непростительную слабость?
В ответ на этот прямой вопрос миссис Мердль поспешила уверить миссис Гоуэн (тоном признанной жрицы общества), что ее образ действий заслуживает величайшей похвалы, а ее положение – величайшего сочувствия, что она избрала наиболее достойный исход и вышла очищенной из горнила испытаний. И миссис Гоуэн, которая, разумеется, отлично видела прорехи в своей мантии и знала, что миссис Мердль отлично увидит их, тем не менее продолжала кутаться в нее с невыразимой важностью и самодовольством.
Беседа происходила около четырех или пяти часов пополудни, когда Харли-стрит и Кавендиш-сквер оглашаются неумолчным грохотом экипажей и дверных молотков. В ту самую минуту, когда она достигла упомянутого пункта, мистер Мердль вернулся домой после дневных трудов, имевших целью все возрастающее прославление британского имени во всех концах цивилизованного мира, способного оценить коммерческие предприятия мирового размаха и гигантские комбинации творческого ума и капитала. Хотя никто не знал в точности, в чем, собственно, заключаются предприятия мистера Мердля (знали только, что он фабрикует деньги), но именно этими терминами характеризовалась его деятельность во всех торжественных случаях и такова была новая вежливая редакция притчи о верблюде и игольном ушке, принятая всеми без споров.
Для человека, вершившего такие великие дела, мистер Мердль выглядел довольно вульгарным господином, как будто в суете своих обширных торговых сделок он поменялся головой с каким-нибудь более низким по своему умственному уровню человеком. Он забрел к дамам случайно, слоняясь по дому, невидимому без всякой определенной цели, кроме стремления укрыться от глаз главного дворецкого.
– Виноват, – сказал он, останавливаясь в смущении, – я думал, что здесь нет никого, кроме попугая.
Но миссис Мердль предложила ему войти, а миссис Гоуэн заметила, что ей пора, и встала, собираясь уезжать. Ввиду этого он вошел и остановился у окна, подальше, скрестив руки под неудобными манжетами и уцепившись одной за другую так крепко, как будто старался заключить самого себя под стражу. Затем он немедленно впал в забытье, от которого пробудил его только голос жены, раздавшийся с оттоманки четверть часа спустя.
– А, что? – сказал мистер Мердль, оборачиваясь к ней. – Что такое?
– Что такое? – повторила миссис Мердль. – Вы, кажется, пропустили мимо ушей все, на что я жаловалась.
– Вы жаловались, миссис Мердль? – спросил мистер Мердль. – Я не знал, что вы расстроены. Что же вас расстроило?
– Вы меня расстроили, – ответила миссис Мердль.
– О, я вас расстроил! – сказал мистер Мердль. – Что же я такое… Как же я… Чем же я мог расстроить вас, миссис Мердль?
В своем рассеянном, не от мира сего состоянии он не сразу нашел подходящее выражение.
В виде слабой попытки убедить себя, что он хозяин дома, мистер Мердль заключил свою речь, подставив указательный палец попугаю, который не преминул выразить свое мнение об этом предмете, вонзив в него клюв.
– Вы сказали, миссис Мердль, – продолжил он, засунув в рот укушенный палец, – что я расстроил вас.
– Довольно того, что я должна повторять это дважды, – сказала миссис Мердль. – Я могла бы с таким же успехом обращаться к стене, с большим успехом – к попугаю. Он по крайней мере хоть крикнул бы в ответ.
– Надеюсь, вы не хотите, чтобы я кричал, миссис Мердль, – сказал мистер Мердль, опускаясь на стул.
– Право, не знаю, – ответила миссис Мердль. – Пожалуй, хоть кричите, только не будьте таким угрюмым и рассеянным. По крайней мере, тогда будет видно, что вы замечаете то, что происходит вокруг вас.
– Можно кричать и все-таки не замечать, что происходит вокруг вас, – угрюмо проговорил мистер Мердль.
– И можно быть упрямым, как вы теперь, и все-таки не кричать, – возразила миссис Мердль. – Совершенно верно. Если вы хотите знать, чем я расстроена, так вот я растолкую вам коротко и ясно: вы не должны являться в общество, пока к нему не приспособитесь.
Мистер Мердль, засунув пальцы в остатки своих волос так неистово, что, казалось, сам себя поднял со стула, вскочил и завопил:
– Как, во имя всех адских сил, миссис Мердль, да кто же делает для общества больше, чем я? Взгляните на эту квартиру, миссис Мердль! Взгляните на эту обстановку, миссис Мердль! Взгляните в зеркало, полюбуйтесь на самое себя, миссис Мердль! Известно вам, каких денег все это стоит и для кого все это добывалось? И вы говорите, что я не должен являться в общество?! Я, осыпающий его золотым дождем! Я, который работает как ломовая лошадь у… у… у… можно сказать, у насоса с деньгами, накачивая их для этого ненасытного общества денно и нощно!
– Пожалуйста, не горячитесь, мистер Мердль.
