Обед не отличался таким весельем и непринужденностью, как можно было ожидать. Мистер Мигльс, при всем своем почтении к именитым гостям, был не в своей тарелке. Миссис Гоуэн была в своей тарелке, но это ничуть не облегчало состояния мистера Мигльса. Фиктивная версия, согласно которой не мистер Мигльс ставил препятствия, а фамильное достоинство, и не мистер Мигльс уступил, а фамильное достоинство, носилась в воздухе, хотя и не высказывалась вслух. К тому же Полипы чувствовали, что им, в сущности, наплевать на этих Мигльсов, с которыми они расстанутся, сыграв роль покровителей, а эти чувствовали то же самое в отношении Полипов. Далее: Гоуэн на правах разочарованного человека не стеснялся подпускать шпильки своим родичам и, может быть, потому и позволил матери пригласить этих важных гостей, что надеялся подразнить их, распространяясь об участи бедного художника, выражая надежду заработать кусок хлеба и сыра для себя и жены и упрашивая своих родственников (более награжденных милостями фортуны) не оставлять его своей поддержкой и покупать его картины. Лорд Децимус из оракула, каким являлся на своем парламентском пьедестале, превратился в какого-то легкомысленного мотылька: то и дело поздравлял новобрачных, отпуская при этом такие пошлости, от которых у самого рьяного из его поклонников волосы стали бы дыбом, топтался с благодушием слона, впавшего в идиотизм, в лабиринте бессмысленных фраз, казавшемся ему прямой дорогой, и никак не мог из него выбраться. Мистер Тит Полип чувствовал, что среди присутствующих находится лицо, готовое прервать его пожизненное позирование перед сэром Томасом Лоуренсом, если бы это было возможно, а Полип-младший с негодованием сообщал двум бесцветным молодым джентльменам, своим родственникам, что тут находится господин – вот он, видите, – который явился без приглашения в департамент и объявил, что он желал бы знать. И, послушайте, что, если он сейчас сорвется, знаете, с места (ведь никогда нельзя знать, что может выкинуть такой неблагородный радикал) и объявит, понимаете, что желал бы знать, сейчас, сию минуту, вот-то будет штука, послушайте, а, правда?
Самая задушевная часть торжества была самой мучительной для Кленнэма. Когда мистер и миссис Мигльс в последний раз обнимали Милочку в комнате с двумя портретами (куда гости не вошли) перед тем, как отпустить ее из дому, в который она уже не вернется прежней Милочкой и прежним утешением семьи, ничего не могло быть естественнее и проще этих троих людей. Даже Гоуэн был тронут и на восклицание мистера Мигльса: «О Гоуэн, берегите ее, берегите!» – ответил вполне искренне: «Не убивайтесь так, сэр. Видит бог, я буду беречь ee!»
И вот, после прощальных слез и нежных слов, обращенных к отцу и матери, в последний раз бросив доверчивый взгляд на Кленнэма, напоминавший ему об обещании, Милочка уселась в карету, ее муж махнул рукой, и экипаж покатил в Дувр. Но верная миссис Тиккит с черными локонами и в шелковом платье, успела-таки выскочить из какого-то закоулка и бросить вслед отъезжающим свои башмаки, повергнув в изумление знатное общество, столпившееся у окон.
Теперь вышеозначенное общество могло отправиться восвояси, и главные Полипы, торопившиеся по делам (им предстояло много возни с почтой, которая в их отсутствие могла бы отправиться прямо по назначению, вместо того чтобы скитаться по морям наподобие «Летучего голландца» [54], и с разными неотложными делами, которые, чего доброго, могли бы быть приведены в исполнение, если б они не постарались их затормозить), разошлись кто куда, не преминув вежливо дать понять мистеру и миссис Мигльс, какую жертву они, Полипы, принесли ради них. Они всегда давали понять это Джону Булю [55], как снисходительно относится к этому жалкому существу. Печальная пустота водворилась в доме и в сердцах отца, матери и Кленнэма. У мистера Мигльса было только одно утешение.
– А ведь все-таки приятно вспомнить, Артур?
– О прошлом?
– Да… но я говорю о гостях. – Гости угнетали и стесняли его все время, но теперь он вспоминал о них с искренним удовольствием. – Очень приятно! – повторил он несколько раз в течение вечера. – Такое избранное общество!
Мистер Панкс согласно уговору рассказал Кленнэму во всех подробностях свою цыганскую историю, касавшуюся Крошки Доррит. Ее отец оказался наследником огромного состояния, на которое никто не предъявлял прав в течение многих лет. Теперь его права выяснились, все препятствия были устранены, ворота Маршалси открылись, стены Маршалси рухнули перед ним. Ему оставалось только подписать кое-какие бумаги – и он будет богачом.
В своих хлопотах по этому делу мистер Панкс обнаружил неслыханную проницательность, неутомимое терпение, непобедимую скрытность.
