– Мне и в голову не приходило, сэр, – сказал он Кленнэму, – когда, помните, мы шли вечером в Смитсфилде и я говорил вам, какого рода сведения собираю, что из этого выйдет что-нибудь подобное. Мне и в голову не приходило, сэр, когда я спрашивал, не из корнуолльских ли вы Кленнэмов, что когда-нибудь я сообщу вам о Дорритах из Дорсетшира.
При этом он подробно рассказал, как сначала его поразило имя Крошки Доррит, так как фамилия Доррит была уже отмечена в его записной книжке. Но так как ему не раз приходилось убеждаться, что две одинаковые фамилии, даже из одной и той же местности, могут вовсе не состоять в родстве – ни в близком, ни в отдаленном, – то он и не придавал значения этому совпадению. Ему только пришло в голову, как поразительно изменилась бы жизнь маленькой швеи, если бы оказалось, что у нее есть права на это наследство. Он несколько раз возвращался к этой мысли, потому что в тихой маленькой швее было что-то особенное, что нравилось ему и возбуждало его любопытство. Мало-помалу он напал на след, ощупью, шаг за шагом – рылся как крот! В начале этой кротовьей работы (произнося эти слова, мистер Панкс для пущей выразительности жмурился и ерошил волосы) он часто переходил от внезапных проблесков света и надежды к непроглядной тьме и безнадежности, и обратно. Он сделался своим человеком в тюрьме, познакомился с мистером Дорритом, познакомился с его сыном, разговаривал с ними о том о сем (но всегда прокапывая кротовьи ходы, добавил мистер Панкс) и узнал кое-какие подробности их биографии, послужившие для него путеводной нитью. Наконец для мистера Панкса стало ясно, что он действительно нашел законного наследника огромного состояния и что это открытие нужно только оформить юридически и укрепить на легальном основании. Тогда он пригласил в компаньоны по своей кротовьей работе мистера Рогга, взяв с него клятвенное обещание хранить дело в тайне. В помощники к себе они взяли Джона Чивери, зная, кому он был предан всей душой. И до самой последней минуты, когда авторитеты банка и юриспруденции объявили, что их работа увенчалась полным успехом, они не заикнулись о ней ни одной душе в мире.
– Так что если бы все это дело провалилось, сэр, – прибавил в заключение Панкс, – в самую последнюю минуту, хотя бы накануне того дня, когда я показывал вам в тюрьме бумаги, или хотя бы в этот самый день, никто, кроме нас троих, не потерпел бы горького разочарования и убытков.
Кленнэм, который то и дело пожимал ему руку во время рассказа, вспомнил при этих словах о денежной стороне вопроса и спросил с удивлением, которого не могла пересилить даже неожиданность известия:
– Дорогой мистер Панкс, но ведь эти розыски должны были обойтись вам недешево?
– Недешево, сэр, – сказал торжествующий Панкс. – Пришлось-таки поиздержаться, хоть мы и старались вести дело как можно экономнее. Расходы были главным затруднением, вот что я вам скажу.
– Затруднением! – повторил Кленнэм. – Да все это дело состоит из затруднений, которые вы так победоносно преодолели, – прибавил он, сопровождая свои слова новым рукопожатием.
– Я вам скажу, как я вел дело, – продолжал сияющий Панкс, еще пуще взъерошивая свои волосы. – Прежде всего я истратил собственные деньги. Ну, их было немного.
– Жалею об этом, – заметил Кленнэм, – хотя теперь это не имеет значения. Что же вы сделали потом?
– Потом, – ответил Панкс, – я выжал некоторую сумму у хозяина.
– У мистера Кесби? Добрый человек!
– Благороднейший старикашка, не правда ли? – подхватил мистер Панкс, испустив целый залп фырканья. – Щедрый старый козел! Доверчивый старикашка! Двадцать процентов! Я согласился, сэр! В нашей лавочке меньше не берут!
Кленнэм почувствовал с некоторым конфузом, что в своем восторженном настроении он несколько поторопился с заключением.
– Я сказал этому… старому лицемерному ханже, – продолжил Панкс, находя очевидное облегчение в этих определениях, – что у меня имеется в виду один проект, который может оказаться выгодным (так и сказал: «может оказаться выгодным»), но требует затраты некоторого капитала. Я предложил ему ссудить меня деньгами под вексель. Он и ссудил: за двадцать процентов, которые приписал к капиталу, – деловой человек. Если бы дело не выгорело, мне пришлось бы отслужить ему еще семь лет на половинном жалованье. Правда, ведь он истый патриарх – такому лестно служить и за половинную, и за какую угодно плату.
Артур ни за что на свете не мог бы решить с уверенностью, серьезно ли так думает Панкс или нет.
– Когда и эти деньги вышли, сэр, – продолжил Панкс, – а они тоже вышли, хоть я и дрожал над каждым пенни, как над каплей собственной крови, я обратился к мистеру Роггу. Я решил занять у мистера Рогга (или у мисс Рогг – это одно и то же; она заполучила изрядный куш благодаря удачной спекуляции в королевском суде). Он дал за десять процентов, находя это весьма выгодным. Но ведь мистер Рогг – рыжий, косматый, носит шляпу с узкими полями, а благодушия в нем не больше, чем в кегле.
– Вы должны получить щедрое вознаграждение за ваши труды, мистер Панкс, – сказал Кленнэм.
