– Ваш отец может получить свободу на этой неделе. Он не знает этого; нам нужно сходить к нему и уведомить. Он будет свободен через несколько дней и несколько часов. Помните, что мы должны сейчас же отправиться к нему с этой вестью!
Эти слова привели ее в себя. Ее глаза были закрыты, но теперь она снова открыла их.
– Это еще не все, это еще далеко не все, милая Крошка Доррит. Говорить ли мне дальше?
Ее губы прошептали:
– Да.
– Ваш отец не будет бедняком, когда выйдет из тюрьмы. Он не будет нуждаться. Говорить ли мне дальше? Помните, мы должны отправиться к нему немедленно с этой вестью.
Она, по-видимому, хотела сказать ему что-то. Он обнял ее, подождал немного и наклонился, чтобы расслышать ее слова.
– Вы просите меня продолжать?
– Да.
– Он будет богатый человек. Он теперь уже богатый человек. Он получил в наследство огромную сумму. Вы все теперь богаты! Милое, верное и любящее дитя, лучшая из дочерей, как я рад, что Небо наконец вознаградило вас.
Он поцеловал ее, а она прижала голову к его плечу и, охватив рукой его шею, воскликнула: «Отец, отец, отец!»
В следующее мгновение Крошка Доррит лишилась чувств. Тут вернулась Флора и принялась порхать над ней, осыпая ласками и бессвязными обрывками фраз в такой невозможной смеси, что вряд ли какой-нибудь рассудительный человек взялся бы решить: просит ли она долговую тюрьму принять ложку наследства, потому что это, наверное, поможет ей, или поздравляет отца Крошки Доррит с получением ста тысяч флакончиков с нашатырным спиртом, или объясняет, что она накапала семьдесят пять тысяч лавровишневых капель на пятьдесят тысяч фунтов сахара и просит Крошку Доррит принять это укрепляющее средство, или смачивает виски «Дойса и Кленнэма» уксусом и желает отворить форточку для покойного мистера Финчинга. В довершение всего из соседней спальни изливался второй поток чепухи из уст тетки мистера Финчинга, которая, по-видимому, находилась еще в горизонтальном положении, ожидая завтрака. Неумолимая старая леди стреляла коротенькими сентенциями вроде: «Он тут во всяком случае ни при чем!», или: «Небось сам-то и пальцем не пошевелил!», или: «Как же, даст он свои деньги, дожидайтесь!» – очевидно, клонившимися к умалению роли Кленнэма в этом открытии и дававшими исход закоренелой ненависти, которую питала к нему тетка мистера Финчинга.
Но забота об отце, желание поскорее сообщить ему радостную весть и не оставлять его ни минуты лишней в неведении оживили Крошку Доррит быстрее всяких ухаживаний и возбуждающих средств.
– Пойдемте к отцу! Пожалуйста, пойдемте и скажем отцу! – принялась она просить, едва очнувшись. Ее отец, ее отец. Она думала только о нем, говорила только о нем. Упав на колени, она изливала в молитве свою благодарность за отца.
Чувствительная Флора не могла выдержать такого зрелища и разразилась новым потоком слез и слов:
– Никогда, никогда я не была так потрясена с тех пор, как ваша мама и мой папа, не «Дойс и Кленнэм», только для этого случая, дайте же бедной милой Крошке чашку чаю и заставьте ее выпить, пожалуйста, Артур, даже во время последней болезни мистера Финчинга, потому что там было совершенно другое, и подагра вовсе не то, что чувство ребенка, хотя и очень тяжело для всех окружающих, а сам мистер Финчинг – истинный мученик со своей ногой, но ведь винная торговля сама по себе предрасполагает к воспалительным процессам, так как все они более или менее выпивают, нет, положительно точно сон какой-то, сегодня утром я ничего не подозревала, и вдруг горы золота, но знаете, моя милочка, вы еще слишком слабы, чтобы рассказать ему, хоть ложечку еще необходимо, еще лучше – примите лекарство, которое я пью по предписанию моего доктора, хотя запах его не из приятных, но я все-таки принуждаю себя и нахожу пользу, не хотите, я бы тоже не стала пить, но принимаю по обязанности, все будут поздравлять вас, иные искренно, иные нет, но многие будут поздравлять от чистого сердца, хотя никто так искренно, как я, потому что я говорю, рада всей душой, хоть и болтаю часто вздор и говорю глупости, вот и теперь, Артур – не Дойс и Кленнэм, только для этого случая – будет бранить меня, прощайте же, милочка, господь с вами, будьте счастливы, и, надеюсь, вы не рассердитесь, если я никому не отдам закончить платье, а сохраню его в таком виде, как оно теперь, и буду называть Крошкой Доррит, хотя это самое странное имя, какое мне только приходилось и придется слышать!
Так Флора простилась со своей любимицей. Крошка Доррит поблагодарила ее, осыпала поцелуями и, наконец, ушла с Кленнэмом и отправилась в карете в тюрьму Маршалси.
