– Я и надеюсь получить его, – ответил Панкс. – Я не заключал условия. Заключил только с вами и выполнил. Если я получу, сверх издержек по делу, тысячу фунтов, то буду считать себя богачом. Поручаю это дело вам. Вас же уполномочиваю сообщить обо всем семье. Мисс Эми Доррит будет сегодня у миссис Финчинг. Чем скорее обделать это, тем лучше. Нечего терять время.
Этот разговор происходил в спальне Кленнэма, когда тот лежал еще в постели. Дело в том, что мистер Панкс явился ни свет ни заря, ворвался в дом чуть не силой и, не дожидаясь, пока хозяин встанет, тут же у постели выложил в один присест всю историю (иллюстрируя ее различными документами). Затем он сообщил о своем намерении забежать к мистеру Роггу (с тем, должно быть, чтобы еще раз перескочить через его голову и облегчить этим свою взволнованную душу), собрал бумаги и, еще раз обменявшись с Кленнэмом крепкими рукопожатиями, запыхтел на всех парах вниз по лестнице.
Кленнэм, разумеется, решил немедленно отправиться к мистеру Кесби. Он так быстро собрался, что был на углу улицы, где жил патриарх, почти за час до того времени, когда обыкновенно приходила Крошка Доррит. Впрочем, он был рад пройтись и успокоиться.
Когда он постучал блестящим медным молотком, ему сообщили, что Крошка Доррит уже здесь и находится наверху, в комнате Флоры. Крошки Доррит, однако, там не было, а была Флора, которую его приход поверг в неописуемое изумление.
– Боже милостивый, Артур, «Дойс и Кленнэм», – воскликнула она, – кто бы мог ожидать такого посещения! Ради бога, извините мой капот, потому что я, право, никогда не думала, что вы придете… и к тому же, это полинявший капот, что еще хуже, но наш маленький друг еще не кончил юбки; конечно, мне не следовало бы называть вам, но ведь вы сами знаете, что на свете бывают юбки, и мы решили ее примерить после завтрака, и вот почему я в капоте, хотя, конечно, жаль, что он не накрахмален.
– Я сам должен извиниться, – возразил Кленнэм, – за такой ранний и неожиданный визит, но вы, наверное, извините меня, когда узнаете его причину.
– Во времена, навеки минувшие, Артур, – ответила миссис Финчинг, – пожалуйста, извините, «Дойс и Кленнэм» – бесконечно приличнее, – и хотя, конечно, далекие, но ведь именно даль чарует наши взоры, хотя я не думаю этого и во всяком случае полагаю, что тут многое зависит от самого вида, но я совсем запуталась и сбилась с толку. – Она нежно взглянула на него и продолжила: – Я хотела сказать, что в те давно минувшие времена странно было бы слышать от Артура Кленнэма – от Дойса и Кленнэма, разумеется, совсем другое дело – извинения в каком угодно раннем визите, но это прошло, а что прошло, то никогда не вернется.
Она заваривала чай, когда вошел Кленнэм, и теперь поспешила окончить эту операцию.
– Папа, – прошептала она с таинственным видом, закрывая чайник крышкой, – сидит теперь в задней гостиной и самым прозаическим образом кушает яйца, уткнувшись носом в биржевую хронику, точно дятел, и ему совершенно незачем знать, что вы пришли, а нашему маленькому другу можно вполне довериться, когда она закончит кройку и сойдет к нам.
Артур сообщил ей в самых кратких словах, что ему нужно видеть их маленького друга, объяснив при этом, какую новость он намерен сообщить их маленькому другу. При этом поразительном известии Флора всплеснула руками, задрожала и залилась слезами радости и сочувствия, как простое доброе существо, каким она и была в действительности.
– Ради бога, позвольте мне сначала уйти, – сказала она, затыкая уши и кидаясь к двери, – или я упаду в обморок, закричу и напугаю всех; подумать только, еще утром эта милая крошка, такая чистенькая, проворная, добрая и такая бедная, и вдруг состояние, и, конечно, она заслуживает! Можно мне сообщить об этом тетке мистера Финчинга, Артур, – не «Дойс и Кленнэм», в виде исключения, если вы позволите.
Артур кивнул в знак согласия, так как Флора не услыхала бы его слов. Флора кивнула ему в знак благодарности и бросилась вон из комнаты.
Шаги Крошки Доррит уже слышались на лестнице, и минуту спустя она стояла в дверях. Как ни старался Кленнэм придать своему лицу обыкновенное выражение, это настолько ему не удалось, что Крошка Доррит при виде его выронила из рук работу и воскликнула:
– Мистер Кленнэм, что случилось?
– Ничего, ничего. То есть ничего неприятного. Я пришел сообщить вам новость, очень хорошую.
– Очень хорошую?
– Самую лучшую!
Они стояли у окна, и ее светло-карие глаза не отрывались от его лица. Он обнял ее за талию, заметив, что она того и гляди лишится чувств. Она схватилась за его руку, отчасти для того, чтобы опереться на нее, отчасти для того, чтобы видеть его лицо. Ее губы, казалось, повторяли: «Самую лучшую!»
Он сказал громко:
– Милая Крошка Доррит, ваш отец…
Ее застывшее бледное личико точно оттаяло при этих словах и оживилось разнообразными оттенками. Это были всевозможные оттенки страдания и боли. Она слабо и часто дышала. Сердце ее так и стучало. Он хотел крепче обнять ее маленькую фигурку, но остановился, встретив ее умоляющие глаза.
