Старик заплакал.
– Всего несколько часов, сэр, – сказал Кленнэм, стараясь ободрить его.
– Несколько часов, сэр, – возразил тот с неожиданным раздражением. – Вам легко говорить: «Несколько часов, сэр»! Понимаете ли вы, что значит лишний час для человека, который задыхается без воздуха!
Это была его последняя вспышка. Поплакав еще немного и пожаловавшись капризным тоном, что ему нечем дышать, он мало-помалу задремал. Кленнэму было над чем поразмыслить, пока он сидел в этой комнатке подле спящего отца и дочери, обмахивавшей его лицо.
Крошка Доррит тоже задумалась над чем-то. Осторожно поправив его полосы и прикоснувшись губами к его лбу, она оглянулась на Кленнэма, который подошел поближе, и сказала шепотом, очевидно продолжая нить своих мыслей:
– Мистер Кленнэм, он уплатит все свои долги перед освобождением?
– Без сомнения, уплатит все.
– Все долги, за которые он просидел здесь столько лет, – больше, чем я живу на свете?
– Без сомнения.
В глазах ее мелькнуло что-то вроде упрека, но во всяком случае не радость. Он спросил с удивлением:
– Разве вы не рады, что он уплатит все долги?
– А вы? – нерешительно спросила Крошка Доррит.
– Я? Сердечно рад!
– Значит, и я должна радоваться.
– А разве вы не радуетесь?
– Мне кажется несправедливостью, – сказала Крошка Доррит, – что, потеряв столько лет жизни, испытав столько страданий, он все-таки должен платить долги. Мне кажется несправедливостью, что он должен заплатить их вдвойне: жизнью и деньгами.
– Дитя мое… – начал Кленнэм.
– Да, я знаю, что не следует так рассуждать, – перебила она робко. – Не думайте обо мне слишком дурно, это выросло со мной здесь.
Тюрьма, которая так растлевает все, только в этом одном затронула душу Крошки Доррит. Порожденное состраданием к бедному узнику, ее отцу, это пятно было первым и последним отпечатком тюремной атмосферы, который заметил в ней Кленнэм.
Он подумал это и не сказал ни слова более. Эта мысль только ярче оживила в его воображении ее чистоту и кротость; они казались еще прекраснее вследствие контраста с этой легкой тенью.
Утомленная волнением, убаюканная тишиной, она медленно уронила руки и опустилась головой на подушку подле отца. Кленнэм тихонько встал, без шума отворил и затворил дверь и ушел из тюрьмы на шумные улицы, унося в своем сердце чувство мира.
Наступил день, когда мистер Доррит с семьей должен был навеки проститься с тюрьмой и камнями, которые они так часто попирали.
Времени прошло немного, но старик горько жаловался на медлительность и жестоко упрекал за это мистера Рогга. Он высокомерно обращался с мистером Роггом и угрожал взять другого поверенного. Он советовал мистеру Роггу не смотреть на то, что его клиент оказался в таком месте, а исполнять «свои обязанности, сэр, и как можно скорее». Он сказал мистеру Роггу, что ему известно, что за народ законники и поверенные, но что его не надуют. На смиренное заявление этого джентльмена, что он делает все возможное, мисс Фанни ответила довольно резко, заметив, что желала бы знать, как мог бы он делать меньше, когда ему сказано, что за деньгами дело не станет, и выразила подозрение, что он не знает, с кем говорит.
К директору тюрьмы, который состоял в этой должности уже много лет и с которым у мистера Доррита не случалось до сих пор никаких столкновений, этот последний отнесся очень сурово. Директор лично явился с поздравлением и предложил мистеру Дорриту воспользоваться двумя или тремя свободными комнатами в его квартире. Мистер Доррит поблагодарил его и сказал, что подумает об этом, но, как только директор вышел за дверь, уселся к столу и написал ему очень сухое письмо, в котором извещал, что, так как никогда раньше не удостаивался чести получать от него поздравления (что было совершенно справедливо, хотя, правду сказать, поздравлять его было решительно не с чем), то считает своим долгом отклонить от имени своего и своей семьи предложение директора, со всей благодарностью, какой оно заслуживает по своему бескорыстному характеру и независимости от всяких светских соображений.
Хотя его брат отнесся к этому обороту судьбы так безучастно, что можно было усомниться, понял ли он, в чем дело, тем не менее мистер Доррит поручил его особу портным, сапожникам, шляпникам и чулочникам под своим личным наблюдением, а старое платье приказал отобрать и сжечь.
Мисс Фанни и мистер Тип не нуждались ни в каких указаниях по части мод и изящных костюмов. Все трое поместились в лучшей из соседних гостиниц, хотя, по справедливому замечанию мисс Фанни, эта лучшая гостиница была порядочной дрянью. Мистер Тип нанял кабриолет с лошадью и грумом и с большим шиком разъезжал по Боро-Хай-стрит – улице, примыкавшей к Маршалси. Тут же нередко появлялся скромный маленький фаэтон парой, из которого выпархивала мисс Фанни, ослепляя директорских дочерей роскошью своих феноменальных шляпок.
