– Дорогой Фредерик, – сказал он, – дай мне твою руку, мы вместе пройдем среди наших друзей. Я полагаю, что нам следует идти рука об руку, дорогой Фредерик.
– Ха! – сказал Фредерик. – Да, да, да, да.
– И если бы ты мог, милый Фредерик, если бы ты мог, не делая над собой особенного усилия, придать немного (пожалуйста, извини меня, Фредерик), немного лоску своим обычным манерам…
– Уильям, Уильям, – ответил тот, качая головой, – ведь это твое дело. Я не умею. Все забыто, все забыто.
– Но, дорогой мой, – возразил Уильям, – вот поэтому-то ты и должен встряхнуться. Ты должен попытаться вспомнить то, что забыл, дорогой Фредерик. Твое положение…
– А? – сказал Фредерик.
– Твое положение, дорогой Фредерик…
– Мое? – Он взглянул сначала на свою фигуру, потом на брата и, наконец, сказал с глубоким вздохом: – Ха, конечно. Да, да, да.
– Твое положение, дорогой Фредерик, в настоящее время очень высокое. Твое положение как моего брата – высокое положение. И я знаю, что ты со своей обычной добросовестностью постараешься быть достойным этого положения, дорогой Фредерик, постараешься еще возвысить его. Не уронить его, а возвысить.
– Уильям, – ответил тот со вздохом, – я сделаю все, что тебе угодно, дорогой брат, лишь бы у меня хватило уменья. Пожалуйста, будь добр, не забывай, какой я слабый. Что мне нужно делать сегодня? Скажи, что именно?
– Милейший Фредерик, ничего. Я не хочу тревожить твое доброе сердце.
– Пожалуйста, не стесняйся, – возразил тот. – Я рад сделать для тебя все, что могу.
Уильям провел рукой по глазам и прошептал с чувством царственного благоволения:
– Да благословит тебя Бог за твою привязанность, мой бедный милый друг! – затем, громче, прибавил: – Дорогой Фредерик, попытайся, когда мы будем выходить, показать, что ты сознаешь свое положение, думаешь о нем…
– Что же ты посоветуешь мне думать о нем? – спросил покорный брат.
– О дорогой Фредерик, как могу я ответить на такой вопрос? Я могу только сказать тебе, что я сам думаю, расставаясь с этими добрыми людьми.
– Именно! – воскликнул брат. – Это поможет мне.
– Итак, дорогой Фредерик, я думаю – со сложным чувством, в котором особенно выделяется нежное сострадание, – что они будут делать без меня.
– Правда, – подхватил брат. – Да, да, да, да. Я буду думать об этом. Я буду думать, что они станут делать без моего брата! Бедняги, что они будут делать без него?
В эту минуту часы начали бить двенадцать, и мистеру Дорриту сообщили, что карета дожидается у ворот. Братья под руку спустились с лестницы. Мистер Эдуард Доррит, эсквайр (бывший Тип), и его сестра Фанни следовали за ними тоже под руку; мистер Плорниш и Мэгги, которым было поручено нести вещи, стоившие того, чтобы их увозить, замыкали шествие с узлами и корзинами.
На дворе собрались все члены общежития и тюремщики. На дворе были мистер Панкс и мистер Рогг, явившиеся полюбоваться финалом своей работы. На дворе был и юный Джон, сочинявший новую эпитафию для собственной могилы по случаю своей смерти от разрыва сердца. На дворе был патриарх Кесби, сиявший таким ангельским благодушием, что многие восторженные члены общежития с жаром пожимали его руку, а их жены и родственницы даже целовали эту руку в уверенности, что он, а не кто другой, устроил все это. На дворе было сборище народа, обычное в таких случаях. На дворе был человек с туманной жалобой насчет фонда, незаконно присвоенного начальством; он встал сегодня в пять часов утра, чтобы составить бестолковейшую записку об истории этого мошенничества, которую он и вручил мистеру Дорриту как документ первостепенной важности, долженствующий произвести переполох в высших сферах и уничтожить директора. На дворе был неоплатный должник, который напрягал все свои силы, чтобы влезть в долги, и так же рьяно добивался попасть в тюрьму, как другие добиваются выйти из нее; должник, которого постоянно выкупали и поздравляли, а рядом с ним другой неоплатный должник – простой, смирный, жалкий торговец, выбивавшийся из сил, стараясь расплатиться с долгами, но не находивший дельца, который помог бы ему чем-нибудь, кроме упреков и брани. На дворе был человек, обремененный многочисленным семейством и многочисленными заботами, падение которого поразило всех; на дворе был человек без семьи и с большими доходами, падение которого никого не удивило. Были тут люди, которые непременно выйдут из тюрьмы завтра, но почему-то не выходят; были тут люди, попавшие сюда вчера и еще не примирившиеся со своей участью. Были тут люди, готовые ползать и пресмыкаться перед разбогатевшим узником и его семьей только по низости душевной; были тут люди, готовые ползать и пресмыкаться, потому что глаза их, привыкшие к тюремному убожеству, не могли вынести такого яркого блеска. Были тут многие из тех, чьи шиллинги попадали в его карманы на покупку мяса и вина, но никто из них не решился бы теперь обращаться с ним запанибрата, напоминая о своей помощи. Напротив, эти пленные птицы как будто побаивались птицы, которая с таким торжеством вылетала на волю, робко жались к решеткам и съеживались, когда он проходил мимо.
