– Помилуй, Эми, – ответила Фанни, – такая ли она женщина, чтобы проговориться? Разве не ясно и не очевидно, что пока ей самое лучшее сидеть как будто она проглотила аршин, поправлять свои несносные перчатки и расхаживать павой. Проговориться? Если ей придет козырный туз в висте, разве она об этом скажет, дитя мое? Кончится игра, тогда все узнают.
– Но, может быть, ты ошибаешься, Фанни? Разве ты не можешь ошибиться?
– О да, может быть, но я не ошибаюсь. Я, впрочем, рада, что ты можешь утешаться этим предположением, милочка, и потому отнестись хладнокровно к моему сообщению. Это заставляет меня надеяться, что ты примиришься с новой маменькой, а я не примирюсь и пробовать не стану. Лучше выйду за Спарклера.
– О Фанни, ты никогда не выйдешь за него, ни в каком случае!
– Честное слово, милочка, – проговорила та с изумительным равнодушием, – я не поручусь за это. Бог знает что может случиться. Тем более что это доставит мне возможность рассчитаться с его маменькой ее же монетой. А я решилась не упустить этого случая, Эми.
На этом и кончился разговор между сестрами, но он заставил Крошку Доррит обратить особое внимание на миссис Дженераль и мистера Спарклера, и с этого времени она постоянно думала о них обоих.
Миссис Дженераль давно уже отлакировала свою внешность так основательно, что для посторонних глаз она была непроницаема, если даже под ней таилось что-нибудь. Мистер Доррит, бесспорно, относился к ней очень вежливо и был о ней самого высокого мнения, но Фанни, всегда порывистая, могла истолковать это неправильно. Напротив, вопрос о Спарклере был совершенно ясен: всякий мог видеть, в каком положении дело, и Крошка Доррит видела и думала о том, что видела, с беспокойством и удивлением.
Преданность мистера Спарклера могла сравниться разве только со своенравием и жестокостью его владычицы. Иногда она обращалась с ним так ласково, что он только кудахтал от радости, а день или час спустя относилась к нему с таким полным пренебрежением, что он низвергался в мрачную бездну отчаяния и громко стонал, делая вид, будто кашляет. Его постоянство нисколько не трогало Фанни, хотя он так прилип к Эдуарду, что тот, желая отделаться от его общества, должен был удирать боковыми коридорами и черным ходом и ездить заговорщиком в крытых гондолах; хотя он так интересовался здоровьем мистера Доррита, что заходил осведомиться каждый день, точно мистер Доррит страдал перемежающейся лихорадкой; хотя он разъезжал под окнами своей владычицы с таким усердием, словно побился об заклад, что сделает тысячу миль в тысячу часов; хотя он являлся откуда ни возьмись всюду, где показывалась ее гондола, и пускался за ней в погоню, точно его возлюбленная была прекрасная контрабандистка, а он – таможенный стражник. Вероятно, благодаря этому постоянному пребыванию на чистом воздухе и влиянию морской воды в связи с его природным здоровьем, мистер Спарклер, судя по наружности, вовсе не отощал, напротив, вместо того чтобы тронуть сердце возлюбленной истомленным видом, он толстел со дня на день, и та особая черта его внешности, которая делала его похожим скорее на распухшего мальчика, чем на молодого человека, выступала все резче и резче.
Когда Бландуа явился с визитом, мистер Доррит принял его очень милостиво, как друга мистера Гоуэна, и сообщил ему о своем намерении предложить последнему увековечить его черты для потомства. Бландуа был в восторге, и мистеру Дорриту пришло в голову, что ему, возможно, будет приятно передать другу об этом милостивом предложении. Бландуа взял на себя это поручение со свойственной ему непринужденной грацией и поклялся исполнить его прежде, чем состарится на один час.
Когда он сообщил об этом Гоуэну, последний с величайшей готовностью послал мистера Доррита к черту раз десять подряд (маэстро ненавидел протекцию почти так же, как и отсутствие ее) и чуть не поссорился с приятелем за то, что тот взялся передать ему это поручение.
– Может быть, это выше моего ума, Бландуа, – сказал он, – но убей меня бог, если я понимаю, какое вам дело до этого.
– Клянусь жизнью, я так же мало понимаю. Никакого, кроме желания услужить другу.
– Доставив ему случай поживиться насчет выскочки, – заметил Гоуэн, нахмурившись. – Вы это хотели сказать? Пусть ваш новый друг закажет какому-нибудь маляру намалевать его голову для трактирной вывески. Кто он и кто я?
– Professore, – возразил посол, – а кто таков Бландуа?
Не интересуясь, по-видимому, этим вопросом, мистер Гоуэн сердито свистнул, на чем и кончился разговор, однако на другой день вернулся к этой теме, сказав своим обычным небрежным тоном, с легкой усмешкой:
– Ну, Бландуа, когда же мы отправимся к вашему меценату? Нам, поденщикам, не приходится отказываться от работы. Когда мы пойдем взглянуть на заказчика?
– Когда вам угодно, – сказал обиженный Бландуа. – Какое мне дело до этого? При чем тут я?
– Я скажу вам, какое мне дело до него, – ответил Гоуэн. – Это кусок хлеба. Надо есть. Итак, милейший Бландуа, идем!
