Крошке Доррит казалось, что общество, в котором они вращались, очень смахивало на аристократию Маршалси. По-видимому, многие попадали за границу почти так же, как другие в тюрьму: из-за долгов, лености, родства, праздного любопытства, вообще неумения устроиться дома. Они являлись в иностранные города под конвоем проводников и местных обывателей, как должники в тюрьму. Они шлялись по церквам и картинным галереям с вялым, сонным, безжизненным видом, как и арестанты по тюремному двору. Они вечно собирались уехать завтра или на будущей неделе, сами не знали своих намерений, редко исполняли то, что намеревались исполнить, и редко отправлялись туда, куда собирались ехать, совершенно так же, как должники в Маршалси. Они дорого платили за ничтожные удобства, и, делая вид, что расхваливают ту или другую местность, всячески поносили ее: привычка обитателей Маршалси. Когда они уезжали, то им завидовали те, которые оставались, и притворялись, что не хотят уехать, – и это тоже была черта, свойственная Маршалси. Условные фразы и термины, неразлучные с туристом (такие, как «коллегия» или «буфетная», с тюрьмой Маршалси), вечно были у них на языке. Они отличались той же неспособностью довести до конца начатое дело и так же портили друг друга, как арестанты: носили нелепые костюмы и вели беспорядочный образ жизни, совершенно как в Маршалси.
Срок, определенный для пребывания в Венеции, кончился, и семейство со всей свитой двинулось в Рим. Минуя уже знакомые итальянские картины, принимавшие все более грязный и нищенский характер, пока наконец самый воздух не сделался зараженным, они добрались в конце концов до места назначения. Для них было приготовлено прекрасное помещение на Корсо, и вот они поселились в городе, где все имело такой вид, словно решилось вечно стоять на развалинах чего-то другого, – все, кроме воды, которая, повинуясь вечным законам природы, рвалась и струилась из бесчисленных фонтанов.
Здесь Крошке Доррит показалось, что дух Маршалси, тяготевший над их компанией, в значительной степени уступил место персикам и призмам. Все разгуливали по собору Святого Петра и Ватикану на чужих ходулях, рассматривая все, что попадалось, через чужие очки. Никто не выражал своего мнения о данном предмете, а всякий повторял мнение миссис Дженераль, мистера Юстеса или кого-нибудь другого. Туристы казались сборищем добровольных человеческих жертв, связанных по рукам и ногам и отданных в распоряжение мистера Юстеса и компании, по вкусу которых наполнялись идеями их мозги. Развалины храмов, гробниц, дворцов, залов римского сената, театров и амфитеатров были переполнены туристами, вереницы которых, с завязанными глазами и языками, осторожно пробирались, повторяя «персики» и «призмы», чтобы придать губам надлежащий вид. Миссис Дженераль чувствовала себя как рыба в воде. Никто не имел никакого мнения. Лакированная внешность так и сияла вокруг нее, и ни единое честное и откровенное слово не возмущало ее ушей.
Другой вариант персиков и призм появился перед Крошкой Доррит вскоре после их приезда. Однажды утром им сделала визит миссис Мердль, задававшая в эту зиму тон в Вечном городе, и как она, так и Фанни обнаружили такое искусство в фехтовании, что робкая Крошка Доррит только ежилась, следя за сверкающими рапирами.
– Я в восторге, – сказала миссис Мердль, – возобновить знакомство, так неожиданно начавшееся в Мартиньи.
– Да, в Мартиньи, – сказала Фанни. – Я тоже очень рада.
– Я слышала от моего сына, Эдмунда Спарклера, – продолжила миссис Мердль, – что он уже воспользовался этим счастливым случаем. Он вернулся из Венеции в восторге.
– В самом деле? – небрежно заметила Фанни. – Он долго там пробыл?
– Я могла бы предложить этот вопрос мистеру Дорриту, – ответила миссис Мердль, обращая свой бюст к этому джентльмену. – Эдмунд обязан ему тем, что его пребывание в Венеции было приятным.
– О, не стоит и говорить об этом, – возразила Фанни. – Папа имел удовольствие пригласить мистера Спарклера раза два или три, но это пустяки. У нас там была бездна знакомых; мы держали такой широко открытый дом, что папа не придавал никакого значения этой пустой любезности.
– За исключением того, душа моя, – вмешался мистер Доррит, – за исключением того, что я… кха… имел несказанное удовольствие… хм… выразить хотя бы пустой и незначащей любезностью… кха… хм… то высокое уважение, которое я… кха… питаю со всем остальным светом к моему знаменитому и благородному соотечественнику, мистеру Мердлю.
Бюст принял эту дань очень милостиво.
– Папа просто помешан на мистере Мердле, только о нем и толкует, – заметила мисс Фанни, этим самым отодвигая мистера Спарклера на задний план.
– Я был очень… кха… неприятно поражен, сударыня, – продолжил мистер Доррит, – узнав от мистера Спарклера, что мистер Мердль вряд ли… хм… поедет за границу.
– Да, – сказала миссис Мердль, – он так занят и так необходим в Лондоне, что, я боюсь, ему не удастся вырваться. Он уже бог знает сколько лет не выезжал за границу. Вы, мисс Доррит, я полагаю, давно уже проводите за границей большую часть года?
