Независимо от этого активного сродства душ было между ними и пассивное. К ним обеим Бландуа относился одинаково, и обе они замечали в его отношении к ним что-то особенное, чего не было в его отношении к другим лицам. Разница эта была слишком тонка, чтобы броситься в глаза другим, но они ее видели. Едва заметное подмигивание его злых глаз, едва заметный жест его гладкой белой руки, едва заметное усиление его характерной гримасы, поднимавшей усы и опускавшей нос, не могли ускользнуть от их внимания. Казалось, он говорил: «Здесь у меня тайная власть; я знаю то, что знаю».
Никогда они не чувствовали этого в такой сильной степени и никогда не сознавали так ясно, что чувствуют это обе, как в тот день, когда он явился с прощальным визитом перед отъездом из Венеции. Миссис Гоуэн зашла с той же целью, и он застал их двоих; остальных членов семьи не было дома. Они не пробыли вместе и пяти минут, а его странные манеры, казалось, говорили: «Вы собирались побеседовать обо мне! Ха! Позвольте помешать этому».
– Гоуэн будет здесь? – спросил Бландуа со своей характерной улыбкой.
Миссис Гоуэн ответила, что он не будет.
– Не будет! – сказал Бландуа. – В таком случае позвольте вашему преданному слуге проводить вас, когда вы отправитесь домой.
– Благодарю вас; я не поеду отсюда домой.
– Не поедете домой! – воскликнул Бландуа. – Как это грустно!
Может быть, ему и было грустно, но это не заставило его уйти и оставить их вдвоем. Он сел и принялся занимать дам своими отборнейшими комплиментами и изящнейшими остротами, но все время его манера говорила им: «Нет, нет, нет, дорогие леди. Незачем вам беседовать обо мне».
Он внушал им это так убедительно и с такой дьявольской настойчивостью, что миссис Гоуэн решилась наконец уйти. Он было предложил ей руку, чтобы проводить с лестницы, но она притянула к себе Крошку Доррит и, тихонько пожав ей руку, сказала:
– Нет, благодарю вас. Но если вы будете любезны узнать, на месте ли мой гондольер, я буду вам обязана.
Ему не оставалось ничего другого, как идти вперед. Когда он ушел со шляпой в руке, миссис Гоуэн прошептала:
– Это он убил собаку.
– Мистер Гоуэн знает об этом? – спросила Крошка Доррит тоже шепотом.
– Об этом никто не знает. Не глядите на меня, глядите на него. Он сейчас повернет голову. Никто не знает, но я уверена, что это он. Вы тоже?
– Я… да, я тоже так думаю.
– Генри любит его и не подозревает за ним ничего дурного; он сам так благороден и искренен. Но мы с вами уверены, что оценили его по достоинству. Он уверял Генри, будто собака была уже отравлена, когда так неожиданно пришла в бешенство и кинулась на него. Генри верит этому, но я не верю. Я вижу: он подслушивает, только ничего не слышит. Прощайте, милочка! Прощайте!
Последние слова она произнесла громко, так как бдительный Бландуа, остановившись внизу лестницы, смотрел на них, пока они спускались. Взгляд его был сладчайшим, но если бы какой-нибудь настоящий филантроп увидел его в эту минуту, то не задумался бы привязать ему камень на шею и бросить в воду за темной аркой подъезда, в котором тот стоял. Но так как такого благодетеля рода человеческого не оказалось налицо, то, усадив миссис Гоуэн в лодку, он наблюдал за ней до тех пор, пока она не исчезла из виду, а затем уселся в свою гондолу и отправился куда ему надо.
Крошке Доррит не раз приходило в голову, и теперь пришло снова, что этот господин слишком легко втерся в дом ее отца. Но то же можно было сказать о многих других господах, с тех пор как ее отец разделял пристрастие Фанни к выездам в свет, так что этот случай не представлял ничего исключительного. Стремление заводить новые знакомства, чтобы хвастать перед ними своим богатством и важностью, доходило в их семье просто до горячки.
