– О да, – протянула Фанни с удивительной храбростью, – уже много лет.
– Я так и думала, – сказала миссис Мердль.
– Вы не ошиблись, – подтвердила Фанни.
– Во всяком случае, – продолжил мистер Доррит, – если мне не удалось познакомиться с мистером Мердлем по эту сторону Альп, то я надеюсь удостоиться этой чести по возвращении в Англию. Это честь, которая имеет в моих глазах особенно высокую цену.
– Мистер Мердль, – сказала миссис Мердль, с удивлением рассматривая Фанни в лорнет, – без сомнения, будет не меньше ценить честь знакомства с вами.
Крошка Доррит, по-прежнему задумчивая и одинокая среди окружавших ее лиц, приняла все это за чистые персики и призмы. Но когда ее отец после блестящего вечера у миссис Мердль завел речь за семейным завтраком о своем желании познакомиться с мистером Мердлем и посоветоваться с этим удивительным человеком насчет помещения своих капиталов, она начала думать, что слова отца имеют более серьезное значение, и с любопытством ожидала появления на горизонте этой яркой звезды.
В то время как воды Венеции и развалины Рима сияли на солнце для удовольствия семейства Доррит и воспроизводились во всех масштабах, стилях и степенях сходства карандашами бесчисленных туристов, фирма «Дойс и Кленнэм» действовала на подворье «Разбитые сердца», и громкий лязг железа раздавался там в течение долгих рабочих часов.
Младший компаньон тем временем поставил всю деловую часть на твердую почву, а старший, получив возможность заняться исключительно технической стороной, значительно поднял качество работы в мастерской. Как человек изобретательный, он, разумеется, должен был бороться со всевозможными препятствиями, испокон веку воздвигаемыми со стороны властей для этого рода государственных преступников, но ведь это только законная самозащита со стороны властей, так как принцип «как сделать дело» неизбежно является смертельным и непримиримым врагом принципа «как не сделать дела». На этом и основывается мудрая система, за которую зубами держится министерство околичностей, приглашая каждого изобретательного британского подданного изобретать на свою голову, мешая ему, ставя преграды, предоставляя мошенникам грабить его, затрудняя и обставляя ненужными формальностями и расходами практическое осуществление его мысли и в лучшем случае конфискуя его собственность после непродолжительного пользования, как будто изобретение равносильно уголовному преступлению. Эта система пользуется большой популярностью у Полипов и весьма резонно: изобретатель, если это действительно изобретатель, должен быть серьезным человеком, а Полипы ничего в мире так не боятся, как серьезных людей. И опять-таки весьма резонно: ведь если бы страна стала совершенно серьезно относиться к делу, ни один Полип, чего доброго, не усидел бы на месте.
Даниэль Дойс трезво относился к своему положению со всеми его тягостями и разочарованиями и спокойно работал ради самого дела. Кленнэм, разделяя его труды и заботы, был для него моральной поддержкой независимо от материальной помощи, и вскоре они сделались друзьями.
Но Даниэль Дойс не мог забыть своего главного изобретения, разработке которого посвятил столько лет. Да и нельзя было бы ожидать этого: если бы он мог так легко забыть его, то никогда бы его не сделал и не мог бы работать над ним так усердно и настойчиво. Так думал Кленнэм, видя иногда по вечерам, как он перебирал модели и чертежи и со вздохом откладывал их в сторону, бормоча себе в утешение, что мысль все-таки остается верной.
Не выразить сочувствия такому терпению и таким разочарованиям значило бы, по мнению Кленнэма, не исполнить обязанности компаньона. Мимолетный интерес к этому предмету, случайно пробудившийся у него благодаря сцене в дверях министерства околичностей, ожил теперь с новой силой. Он просил своего компаньона объяснить суть изобретения, приняв в соображение, что он не техник.
– Не техник? – удивился Дойс. – Вы были бы отличным техником, если бы захотели. У вас самая подходящая голова для этого.
– Но совершенно неподготовленная, к сожалению, – сказал Кленнэм.
– Не знаю, – возразил Дойс, – я бы так не сказал. Толковый человек, получивший общее образование и пополнявший его собственными усилиями, не может быть назван неподготовленным к чему бы то ни было. Я не люблю превращать науку в священнодействие. Я готов представить свою идею на суд всякому специалисту и неспециалисту, лишь бы он обладал теми качествами, на которые я указал.
– Во всяком случае, – сказал Кленнэм, – я получу (мы как будто расточаем друг другу комплименты, но ведь этого нет на самом деле) такое толковое объяснение, какое только можно желать.
– Ну, – сказал Дойс своим спокойным ровным голосом, – я постараюсь оправдать ваши надежды.
