– Полноте, полноте! – ответила миссис Гоуэн с выразительным жестом, говорившим: знай свое место. – Слишком много для матери бедного мальчика. Они обвенчались и не могут быть разведены. Да-да, я знаю это. Вам незачем говорить мне об этом. Я знаю это очень хорошо… Что я сейчас сказала? Очень утешительно знать, что они счастливы. Будем надеяться, что они до сих пор счастливы. Будем надеяться, что красавица сделает все от нее зависящее, чтобы доставить счастье моему бедному мальчику. Папа и мама Мигльс, нам лучше не говорить об этом. Мы всегда смотрели на этот предмет с различных точек зрения и теперь смотрим так же. Будет, будет. Я не сержусь больше.
Действительно, высказав все, что было можно, для поддержания своего мифического положения и напомнив мистеру Мигльсу, что ему недешево обойдется почетное родство, миссис Гоуэн готова была простить все остальное. Если бы мистер Мигльс покорился умоляющему взгляду миссис Мигльс и выразительному жесту Кленнэма, то предоставил бы миссис Гоуэн безмятежно наслаждаться сознанием своего величия. Но Милочка была его радость и гордость, и если он когда-нибудь ратовал за нее сильнее и любил нежнее, чем в те дни, когда она озаряла своим присутствием его дом, так это именно теперь, когда он так сильно чувствовал ее отсутствие.
– Миссис Гоуэн, сударыня, – сказал он, – я всегда, всю мою жизнь, был прямой человек. Если бы я вздумал пуститься в тонкие мистификации: все равно – с самим собой или с кем-нибудь другим, или с обоими разом, – то, по всей вероятности, потерпел бы неудачу.
– По всей вероятности, папа Мигльс, – заметила вдова с любезной улыбкой, хотя розы на ее щеках стали чуть-чуть алее, а соседние места – чуть-чуть бледнее.
– Поэтому, сударыня, – продолжил мистер Мигльс, с трудом сдерживая свое негодование, – без обиды будь сказано, я надеюсь, что и других могу просить не разыгрывать со мной мистификаций.
– Мама Мигльс, – заметила миссис Гоуэн, – ваш муженек говорит загадками.
Это обращение к миссис Мигльс было военной хитростью: миссис Гоуэн хотела завлечь достойную леди в спор, поссориться с ней и победить ее. Но мистер Мигльс помешал исполнению этого плана.
– Мать, – сказал он, – ты неопытна и непривычна к спорам, душа моя. Прошу тебя, не вмешивайся!.. Полноте, миссис Гоуэн, полноте; постараемся рассуждать здраво, без злобы, честно. Не горюйте о Генри, и я не буду горевать о Милочке. Не будем односторонни, сударыня: это нехорошо, это негуманно. Не будем выражать надежду, что Милочка сделает Генри счастливым или даже, что Генри сделает Милочку счастливой. – Мистер Мигльс сам далеко не выглядел счастливым, говоря это. – Будем надеяться, что оба они сделают счастливыми друг друга.
– Ну конечно, и довольно об этом, отец, – сказала добродушная и мягкосердечная миссис Мигльс.
– Нет, мать, – возразил мистер Мигльс, – не довольно. Я не могу остановиться на этом. Я должен прибавить еще несколько слов. Миссис Гоуэн, надеюсь, я не особенно обидчив, не выгляжу особенно обидчивым?
– Ничуть, – с пафосом заметила миссис Гоуэн, покачивая головой и большим зеленым веером.
– Благодарю вас, сударыня, очень рад слышать. Тем не менее я чувствую себя несколько… не хочу употреблять резкого выражения… скажу – задетым, – ответил мистер Мигльс чистосердечным, сдержанным и примирительным тоном.
– Говорите что угодно, – сказала миссис Гоуэн, – мне решительно все равно.
– Нет-нет, не говорите этого, – возразил мистер Мигльс, – это не дружеский ответ. Я чувствую себя задетым, когда слышу рассуждения о каких-то последствиях, которые должно было предвидеть, о том, что теперь уж поздно, и тому подобное.
– Чувствуете себя задетым, папа Мигльс? – спросила миссис Гоуэн. – Не удивляюсь этому.
– Ну, сударыня, – отозвался мистер Мигльс, – я надеялся, что вы по крайней мере удивитесь, потому что задевать умышленно за такие деликатные струны невеликодушно.
– Ну, знаете, – возразила миссис Гоуэн, – я ведь не ответственна за вашу совесть.
Бедный мистер Мигльс взглянул на нее с изумлением.
– Если мне, к несчастью, приходится вместе с вами расхлебывать кашу, которую вы заварили по своему вкусу, – продолжила миссис Гоуэн, – не браните же меня за то, что она оказалась невкусной, папа Мигльс.
– Послушайте, сударыня, – произнес мистер Мигльс, – стало быть, вы утверждаете…
– Папа Мигльс, папа Мигльс, – перебила миссис Гоуэн, которая становилась тем хладнокровнее и спокойнее, чем больше он горячился, – чтоб не вышло путаницы, я лучше буду говорить сама и избавлю вас от труда объясняться за меня. Вы сказали «стало быть, вы утверждаете…» С вашего позволения я докончу эту фразу. Я утверждала – не для того, чтобы упрекать вас или колоть вам глаза: теперь это бесполезно, – мне же нужно только выяснить существующие обстоятельства что с начала до конца я была против ваших планов и уступила только с большой неохотой.
– Мать, – воскликнул мистер Мигльс, – ты слышишь? Артур, вы слышите?
