Что с моральной эпидемией так же трудно бороться, как и с физической, что этого рода болезнь распространяется с быстротой и опустошительностью чумы, что моральная зараза, раз утвердившись, одолевает все преграды, поражает совершенно здоровый организм и развивается при самых неподходящих условиях – это факт, установленный так же незыблемо, как то, что мы, люди, дышим воздухом. Неоценимым благодеянием для человечества была бы возможность арестовать зачумленного, в чьей слабости и пороках развились первые семена заразы, и запереть его в одиночное заключение (если не убить), прежде чем зараза распространится.
Как большой пожар наполняет своим гулом воздух на огромном расстоянии, так священное пламя, разведенное могущественными Полипами на алтаре великого Мердля, все дальше и дальше оглашало воздух звуком этого имени. Оно звучало на всех устах, раздавалось во всех ушах.
Не было, нет и не будет другого такого человека, как мистер Мердль.
Как уже сказано, никто не знал, какие подвиги он совершил, но всякий знал, что он величайший из смертных.
На подворье «Разбитые сердца», где ни у кого не было лишнего пенни в кармане, интересовались этим восьмым чудом света ничуть не меньше, чем на бирже. Миссис Плорниш, которая вела теперь мелочную и галантерейную торговлю в очень милой лавочке, в углу подворья, подле лестницы, причем ей помогали в качестве приказчиков старичок отец и Мэгги, постоянно беседовала об этом со своими посетителями. Мистер Плорниш, имевший небольшую долю в предприятиях одного мелкого подрядчика по соседству, стоя со своей лопаточкой где-нибудь на верхушке лесов, со слов добрых людей рассказывал, что мистер Мердль – настоящий человек, понимаете, который может научить нас всех вести дела. Мистер Батист, единственный жилец мистера и миссис Плорниш, откладывал, по слухам, все свои сбережения, результат скромной и умеренной жизни, имея в виду поместить их в одно из предприятий мистера Мердля. «Разбитые сердца» прекрасного пола, являясь в лавочку купить чаю на два пенса и наговорить на две гинеи, сообщали миссис Плорниш, что их родственница Мэри Анна – она ведь у них работала портнихой, сударыня, – так вот эта самая Мэри Анна уверяет, будто у миссис Мердль столько платьев, что и на трех возах не увезешь. А уж какая красавица эта леди: хоть весь свет обойди, другой такой не сыщешь, сударыня; шея – чистый мрамор. А насчет ее сына, которого сделали министром, говорят, будто это ее сын от первого мужа, сударыня (тот вроде был генералом, командовал армией и одерживал победы, если только не врут люди). И еще говорят, будто сам мистер Мердль сказал: «Я бы, – говорит, – все правительство купил и за барышом бы не погнался; только не стоит, тут, – говорит, – кроме убытков, ничего не очистится, – так что мне за расчет?» Да что ему убытки, такому богачу, ведь у него, говорят, золота – хоть улицы мости! А хорошо, кабы он взял в свои руки правительство, он-то небось знает, как поднялись цены на хлеб и мясо, и, кроме него, вряд ли кто сумеет и захочет понизить их.
Эта лихорадка так охватила подворье «Разбитые сердца», что приступы ее не прекращались даже в дни посещений мистера Панкса. В эти дни болезнь только принимала особую форму и выражалась в том, что пациенты с какой-то неизреченной радостью и утешением ссылались на магическое имя.
– Ну, живо! – говорил мистер Панкс неисправному жильцу. – Деньги на стол!
– У меня нет денег, мистер Панкс, – отвечал неплательщик. – Право, сэр, нет ничего, шести пенсов не найдется.
– Это ведь не поможет, – возражал мистер Панкс. – Вы ведь знаете, что это не поможет, а?
– Знаю, сэр! – уныло отвечал неплательщик.
– Мой хозяин знать не хочет таких отговорок, – продолжал мистер Панкс. – Он не затем меня посылает сюда. Живо! Деньги!
Неплательщик отвечал:
– Ах, мистер Панкс, если б я был тот джентльмен, о котором все трубят, если б меня звали Мердлем, сэр, я бы живо заплатил, с радостью заплатил бы!
Эти диалоги происходили обыкновенно у дверей квартир или в коридорах, в присутствии целой толпы «Разбитых сердец», глубоко заинтересованных предметом разговора. Они всегда встречали подобные ссылки глухим ропотом одобрения, как решительные аргументы, и сам неплательщик, как бы он ни был смущен и уныл, всегда несколько ободрялся после такой ссылки.
– Будь я мистер Мердль, вам не пришлось бы пенять на меня, сэр. Нет, поверьте мне, – продолжал неплательщик, покачивая головой, – я бы не заставил вас беспокоиться: не успели бы вы слова молвить, а деньги уж тут, мистер Панкс!
Это заявление встречалось прежним одобрительным ропотом как аргумент, лучше которого не придумаешь, стоящий самой уплаты денег.
Мистер Панкс заносил имя жильца в записную книжку и говорил:
– Ладно! Ваше имущество опишут, а вас выгонят из дому, больше ничего не добьетесь. Что вы мне толкуете о мистере Мердле? Вы не мистер Мердль, как и я.
– Нет, сэр, – отвечал неплательщик. – Я только желал бы, чтобы вы им были, сэр.
Толпа одобрительно подхватывала:
– Желал бы, чтоб вы им были, сэр!
