Пока эти мысли, соответствовавшие мрачному настроению Кленнэма, проносились в его голове, не вытесняя другой главной мысли, мистер Флинтуинч, поглядывая на противоположный дом, скривив шею и зажмурив один глаз, курил трубку с таким видом, как будто старался перекусить мундштук, а отнюдь не наслаждаться ею. Тем не менее он наслаждался по-своему.
– Вы будете в состоянии нарисовать мой портрет, когда придете в следующий раз, – сказал он сухо, выколачивая пепел из трубки.
Артур смутился и извинился за такое бесцеремонное рассматривание.
– Но я так озабочен этим происшествием, – прибавил он, – что голова идет кругом.
– А! Не понимаю, однако, – сказал мистер Флинтуинч самым спокойным тоном, – почему он так заботит вас.
– Нет?
– Нет, – ответил мистер Флинтуинч отрывисто и решительно, точно был представителем собачьей породы, и цапнул Кленнэма за руку.
– Так для меня ничего не значит видеть эти объявления? Знать, что имя и дом моей матери всюду упоминаются в связи с именем подобного субъекта?
– Не вижу, – возразил мистер Флинтуинч, царапая свою жесткую щеку, – почему это должно много значить для вас. Но скажу вам, что вижу я, Артур, – прибавил он, взглянув вверх, на окна. – Я вижу свет свечи и отблеск огня из камина в комнате вашей матери.
– Что же из этого следует?
– Видите ли, сэр, – сказал мистер Флинтуинч, подвигаясь к нему винтообразным способом, – он напоминает мне, что если спящую собаку следует оставить в покое (как говорит пословица), то и сбежавшую собаку следует оставить в покое. Пусть себе бежит. Прибежит обратно в свое время.
С этими словами мистер Флинтуинч повернулся и вошел в темную переднюю. Кленнэм оставался на месте и следил за ним, пока тот чиркал спичками в маленькой боковой комнате и наконец зажег тусклую настенную лампу. Все это время Кленнэм обдумывал – почти против своей воли, – каким способом мистер Флинтуинч мог совершить свое черное дело и в каких темных углах мог запрятать его следы.
– Ну, сэр, – брюзгливо сказал Иеремия, – угодно ли вам пожаловать наверх?
– Матушка, я полагаю, одна?
– Не одна, – сказал мистер Флинтуинч, – у нее мистер Кесби с дочерью. Я курил, когда они пришли, и остался докуривать трубку.
Вторая неудача. Артур не высказал этого и отправился в комнату матери, где мистер Кесби и Флора угощались чаем, анчоусами и горячими гренками. Следы этого угощения еще виднелись на столе и на раскрасневшемся от огня лице миссис Эффри, которая стояла у камина с вилкой для поджаривания гренков в руке и напоминала аллегорическую фигуру, но выгодно отличалась от обычных изображений в этом роде ясностью аллегории.
Флора положила шляпку и шаль на кровать, очевидно, намереваясь посидеть подольше. Мистер Кесби сиял благодушием, расположившись поближе к камину. Шишки на его лучезарной голове блестели, точно масло гренков просачивалось сквозь патриарший череп, а лицо раскраснелось, как будто красящее вещество анчоусного соуса проступило сквозь патриаршую кожу. Видя, что свободной минуты все равно не улучить, Кленнэм решился поговорить с матерью немедленно.
Издавна вошло в обычай, так как она никогда не покидала этой комнаты, что те, кто хотел поговорить с ней, подкатывали ее кресло к высокому столу: тут она сидела спиной к остальным присутствующим, а ее собеседник усаживался в уголке на стуле, который всегда стоял здесь для этой цели, – поэтому гости, привыкшие к порядкам этого дома, ничуть не удивились, когда Артур, извинившись, обратился к матери с вопросом, может ли она уделить ему несколько минут, и, получив утвердительный ответ, подкатил ее кресло к столу. Но это могло показаться странным хотя бы потому, что он уже давно не разговаривал с матерью без вмешательства третьего лица.
Итак, когда он это сделал, миссис Финчинг только начала говорить громче и быстрее, в виде деликатного намека на то, что она ничего не слышит, а мистер Кесби с безмятежно-сонливым видом принялся разглаживать свои серебристые кудри.
– Матушка, сегодня я узнал кое-какие подробности, которых вы, наверно, не знаете и о которых я считаю своим долгом сообщить вам, относительно прошлого того человека, которого видел у вас.
– Я ничего не знаю о прошлом человека, которого ты видел у меня, Артур.
Она говорила громко. Он было понизил голос, но она отвергла эту попытку к интимной беседе, как отвергала все другие, и говорила своим обычным тоном, своим обычным резким голосом.
– Я получил эти сведения не косвенным путем, а из первых рук.
Она спросила прежним тоном, намерен ли он передать ей их содержание.
– Я полагал, что вам следует знать его.
– В чем же дело?
– Он сидел в тюрьме во Франции.
Она ответила совершенно спокойно:
– Этого можно было ожидать.
– В тюрьме для уголовных преступников, матушка, по обвинению в убийстве.
Она вздрогнула, и в глазах ее мелькнуло невольное отвращение, однако она спросила, ничуть не понизив голоса:
– Кто тебе сказал это?
– Человек, который был его товарищем по заключению.
– Я полагаю, ты не знал раньше о прошлом этого человека?
– Нет.
– А его самого знал?
– Да.
