Как только он ушел, Артур выпустил миссис Финчинг – не без труда, потому что эта леди, совершенно превратно понявшая его намерения, приготовилась было повиснуть на нем еще сильнее.
– Эффри, теперь говорите.
– Не трогайте меня, Артур! – крикнула она отскакивая. – Не подходите ко мне. Он увидит, Иеремия увидит. Не трогайте!
– Он ничего не увидит, если я погашу свечу, – сказал Артур, приводя в исполнение эти слова.
– Он услышит вас! – крикнула Эффри.
– Он ничего не услышит, если я отведу вас в чуланчик, – возразил Артур, исполняя эти слова. – Почему вы закрываете свое лицо?
– Потому что боюсь увидеть что-нибудь!
– Вы не можете ничего увидеть в темноте, Эффри.
– Нет, могу. Еще скорее, чем при свете.
– Да почему же вы боитесь?
– Потому что дом наполнен тайнами и секретами, перешептываниями и совещаниями, потому что в нем то и дело слышатся шорохи. Я думаю, не найдется другого дома, где бы слышалось столько шорохов и шумов. Я умру от страха, если Иеремия не задушит меня раньше. Но он, наверно, задушит.
– Я никогда не слышал тут шумов, о которых стоило бы говорить.
– Ах, если бы вы пожили столько, сколько я в этом доме, так услыхали бы, – возразила Эффри, – и не сказали бы, что о них не стоит говорить. Нет, вы так же, как я, готовы были бы лопнуть из-за того, что вам не позволяют говорить. Вот, Иеремия, вы добьетесь того, что он убьет меня.
– Милая Эффри, уверяю вас, что я вижу свет отворенной двери на полу передней, и вы могли бы видеть его, если бы сняли передник с головы.
– Не смею, – сказала Эффри, – не смею, Артур. Я всегда закрываюсь, когда нет Иеремии, и даже иногда при нем.
– Я увижу, когда он закроет двери, – сказал Артур. – Вы в такой же безопасности, как если бы он был за пятьдесят миль отсюда.
– Желала бы я, чтобы он был за пятьдесят миль! – воскликнула Эффри.
– Эффри, я хочу знать, что тут такое происходит, хочу пролить свет на здешние тайны.
– Говорю же вам Артур, – перебила она, – это шорохи, шумы, шелест и шепот, шаги внизу и шаги над головой.
– Но не в одном же этом тайны?
– Не знаю, – сказала Эффри. – Не спрашивайте меня больше! Ваша прежняя зазноба здесь, а она болтушка.
Его прежняя зазноба, действительно находившаяся здесь, повиснув на его руке под углом в сорок пять градусов, вмешалась в разговор, и если не особенно толково, то горячо принялась уверять миссис Эффри, что она сохранит все в тайне и ничего не разболтает «если не ради других, то ради Артура… нет, это слишком фамильярно, – ради «Дойса и Кленнэма».
– Умоляю вас, Эффри, – вас, одну из тех, которой я обязан немногими светлыми воспоминаниями детства, – расскажите мне все ради моей матери, ради вашего мужа, ради меня самого, ради всех нас. Я уверен, что вы можете сообщить мне что-нибудь об этом человеке, если только захотите.
– Ну, так я вам скажу, Артур… – ответила Эффри. – Иеремия!
– Нет-нет, дверь еще открыта, и он разговаривает с кем-то на крыльце.
– Так я вам скажу, – повторила Эффри, прислушавшись, – что в первый раз, как он явился, он сам слышал эти шорохи и шумы. «Что это такое?» – спросил он. «Я не знаю, что это такое, – ответила я, – но постоянно их слышу». Пока я говорила это, он стоял и смотрел на меня, а сам дрожит, да!
– Часто он бывал здесь?
– Только в ту ночь да еще в последнюю ночь.
– Что же он делал в последний раз, когда я ушел?
– Хитрецы заперлись с ним в ее комнате. Когда я затворила за вами дверь, Иеремия подобрался ко мне бочком (он всегда подбирается ко мне бочком, когда хочет поколотить) и говорит: «Ну, Эффри, пойдем со мной, жена, вот я тебя подбодрю». Потом схватил меня сзади за шею, стиснул, так что я даже рот разинула, да так и проводил до постели и все время душил. Это он называет – подбодрить. О, какой он злющий!
– И больше вы ничего не видали и не слыхали, Эффри?
– Ведь я же сказала, что он меня послал спать, Артур!.. Идет!
– Уверяю вас, он все еще стоит за дверью. Но вы говорили, что тут перешептываются и совещаются. О чем?
– Почем я знаю. Не спрашивайте меня об этом, Артур. Отстаньте!
– Но, дорогая Эффри, я должен узнать об этих тайнах, иначе произойдет несчастье.
– Не спрашивайте меня ни о чем, – повторила Эффри. – Я все время вижу сны наяву. Ступайте, ступайте!
– Вы и раньше говорили это, – сказал Артур. – Вы то же самое сказали в тот вечер, когда я спросил вас, что вы делаете. Что же это за сны наяву?
– Не скажу. Отстаньте. Я не сказала бы, если б мы были одни, а при вашей старой зазнобе и подавно не скажу!
Напрасно Артур уговаривал ее, а Флора протестовала. Эффри, дрожавшая как лист, оставалась глухой ко всем увещеваниям и рвалась вон из чуланчика.
– Я скорей крикну Иеремию, чем скажу хоть слово! Я позову его, Артур, если вы не отстанете. Ну вот вам последнее слово: если вздумаете когда-нибудь расправиться с хитрецами (вам следовало бы сделать это, я вам говорила в первый же день, когда вы приехали, потому что вы не жили здесь и не запуганы так, как я), тогда сделайте это при мне и скажите мне: «Эффри, расскажите ваши сны!» Может быть, тогда я расскажу.
