– Те же отношения, что у меня и Флинтуинча к этому человеку! Сходство окажется еще ближе, если твой знакомый явился к тебе впервые с рекомендательным письмом от твоего корреспондента, поручившего выдать ему деньги. Скажи, так ли это было?
Артуру оставалось только сознаться, что их знакомство произошло без всяких рекомендательных писем. Выражение внимания на хмуром лице миссис Кленнэм сменилось выражением сурового торжества.
– Не суди же других так поспешно. Говорю тебе, Артур, для твоего же блага, не суди других так поспешно!
Суровый пафос, которым дышали эти слова, светился в ее взгляде. Она смотрела на него, и если раньше, когда он входил в этот дом, в его сердце таилась надежда смягчить ее, то своим взглядом она погасила всякую надежду.
– Матушка, неужели я ничем не могу помочь вам?
– Ничем.
– И вы не имеете ничего доверить мне, поручить, объяснить? Вы не хотите посоветоваться со мной? Не позволите мне лучше понять вас?
– Как у тебя хватает духу спрашивать меня об этом? Ты сам отказался от участия в моих делах. Это было твое решение, не мое. И после этого ты можешь обращаться ко мне с подобным вопросом? Ты добровольно уступил свое место Флинтуинчу.
Взглянув на Иеремию, Кленнэм убедился, что даже самые гетры его прислушивались к их разговору, хотя он стоял беззаботно, прислонившись к стене, почесывая щеку и делая вид, что слушает Флору, которая в это время увязла по уши в хаосе разнообразнейших вещей, где макрель и тетка мистера Финчинга переплетались с майскими жуками и торговлей вином.
– Арестант, во французской тюрьме, по обвинению в убийстве, – повторила миссис Кленнэм. – Это все, что ты узнал от его товарища по заключению?
– По существу – все.
– А этот товарищ был его соучастником и тоже обвинялся в убийстве? Впрочем, нет: конечно, он отзывался о себе лучше, чем о своем товарище, об этом и спрашивать незачем. Ну, по крайней мере мне есть о чем рассказать гостям. Кесби, Артур сообщил мне…
– Остановитесь, матушка, остановитесь! – перебил он торопливо, так как в его расчеты вовсе не входило объявлять во всеуслышание то, о чем они говорили.
– Что такое? – спросила она с неудовольствием. – Что еще?
– Извините, пожалуйста, мистер Кесби, и вы, миссис Финчинг… мне нужно сказать матушке еще два слова…
Он положил руку на спинку ее кресла, так как она хотела откатить его от стола, упираясь ногой о пол. Они все еще сидели лицом к лицу. Она взглянула на сына, в то время как он торопливо обдумывал, не приведет ли огласка сведений, доставленных Кавалетто, к каким-нибудь неожиданным и непредвиденным последствиям. Он решил, что лучше избежать огласки, хотя единственным мотивом этого решения была его прежняя уверенность, что мать не сообщит об этом никому, кроме своего компаньона.
– Что же? – спросила она нетерпеливо. – Что такое?
– Я не имел в виду, матушка, что вы будете сообщать другим полученные от меня сведения. Мне кажется, лучше этого не делать.
– Ты ставишь это условием?
– Пожалуй, да.
– Помни же, ты делаешь из этого тайну, – сказала она, поднимая руку, – а не я. Ты, Артур, явился сюда с сомнениями, подозрениями и требованиями объяснений, ты же являешься сюда и с тайнами. Почему ты вообразил, что меня интересует, где жил или чем был раньше этот человек? Какое мне дело до этого? Пусть целый свет узнает об этом, если ему интересно знать: меня это ничуть не касается. Теперь довольно, позволь мне вернуться к гостям!
Он подчинился ее повелительному взгляду и откатил кресло на прежнее место. При этом он заметил выражение торжества на лице мистера Флинтуинча, без сомнения, вызванное не Флорой. Этот результат, ясно показывавший, что все его планы и намерения обратились против него самого, убедил его сильнее, чем упорство и непреклонность матери, в тщетности его усилий. Оставалось только обратиться к его старому другу, Эффри.
Но даже приступить к исполнению этого сомнительного и малообещающего плана казалось одной из безнадежнейших человеческих задач. Она до того подпала под влияние обоих хитрецов, находилась под таким строгим наблюдением, так боялась ходить одна по дому, что поговорить с ней наедине казалось решительно невозможным.
В довершение всего миссис Эффри (надо полагать, под влиянием энергичных аргументов своего повелителя) до такой степени прониклась убеждением в рискованности каких-либо заявлений со своей стороны, что сидела в уголке, защищаясь своим символическим инструментом от всяких попыток подойти к ней. Когда Флора или даже сам патриарх обращались к ней с каким-нибудь вопросом, она только отмахивалась вилкой.
После нескольких неудачных попыток встретиться с ней глазами, пока она мыла и убирала посуду, Артур решил обратиться за помощью к Флоре. С этой целью он шепнул ей:
– Скажите, что вам хотелось бы осмотреть дом.
