Комната так красноречиво говорила Кленнэму о Крошке Доррит, несмотря на изменившиеся обстоятельства его возвращения в жалкую Маршалси, так мучительно напоминала ему о разлуке с ней, что он не мог бы совладать с собой, если бы даже не был один. Но он был один и не пытался овладеть собой. Он дотронулся до бесчувственной стены так нежно, как будто бы прикасался к Крошке Доррит, и тихонько произнес ее имя. Он подошел к окну и взглянул на тюремную стену с ее мрачными зубцами, посылая благословение туда, где жила Крошка Доррит в богатстве и довольстве.
Юный Джон не возвращался довольно долго. Очевидно, он уходил из тюрьмы, так как, вернувшись, принес с собой масло в капустном листе, несколько тонких ломтиков вареной ветчины в другом капустном листе и корзиночку с салатом. Когда все это было расставлено на столе, они уселись пить чай.
Кленнэм пытался оказать честь угощению, но безуспешно. От ветчины его тошнило, а хлеб казался ватой.
Он насилу проглотил чашку чаю.
– Попробуйте зелени, – сказал юный Джон, подвигая к нему корзиночку.
Он взял веточку салата, но с этой приправой хлеб казался ему еще безвкуснее, а ветчина (хотя недурная сама по себе) внушала отвращение: ему казалось, что вся Маршалси пропитана ее запахом.
– Попробуйте еще зелени, сэр, – сказал юный Джон и снова подвинул к нему корзиночку.
Артуру так живо представилась птица в клетке, которую стараются развеселить, просовывая к ней зелень, намерение юного Джона смягчить этой зеленью впечатление раскаленных камней и кирпичей тюрьмы было так очевидно, что Кленнэм сказал с улыбкой:
– Вы очень любезны, что стараетесь развеселить птицу в клетке, но мне не хочется даже зелени.
По-видимому, это отсутствие аппетита было заразительно, так как юный Джон тоже оттолкнул свою тарелку и принялся вертеть в руках капустный лист, в котором была завернута ветчина. Сложив его несколько раз так, чтобы лист мог уместиться на его ладони, он принялся мять его между ладонями, не сводя глаз с Кленнэма.
– Я думаю, – сказал он наконец, крепко стискивая свой зеленый сверток, – что если вы не хотите позаботиться о себе ради себя самого, то должны сделать это ради кого-то другого.
– Право, не знаю, кому это нужно, – возразил Артур с грустной улыбкой.
– Мистер Кленнэм, – горячо сказал Джон, – меня удивляет, что джентльмен, такой прямодушный, как вы, способен унизиться до такого ответа. Мистер Кленнэм, меня удивляет, что джентльмен, способный чувствовать глубоко, способен так жестоко относиться к моим чувствам. Уверяю вас честью, я изумлен!
Юный Джон поднялся на ноги, чтобы сильнее подчеркнуть эти слова, но тотчас опустился обратно на стул и принялся катать свой лист на правом колене, не спуская негодующего взора с Кленнэма.
– Я справился с этим чувством, сэр, – сказал юный Джон. – Я победил его, зная, что оно должно быть побеждено, и решился не думать более об этом. И надеюсь, я не вернулся бы к нему, если б в эту тюрьму не явились вы в несчастный для меня час, сегодня!
В своем волнении юный Джон бессознательно перешел к выразительному стилю речей своей матери.
– Когда вы предстали передо мной, сэр, в сторожке, скорее как анчар, попавший под арест, чем как обыкновенный должник, в груди моей снова забушевал такой поток смешанных чувств, что все передо мной закружилось, и в первые минуты я точно попал в водоворот. Я выбрался из водоворота. Я боролся и выбрался из него. Перед лицом гибели всеми силами боролся я с водоворотом и выбрался из него. Я сказал себе, что если я был груб, то должен извиниться, и это извинение я принес, не останавливаясь перед унижением. А теперь, когда я завожу с вами речь о том, что для меня священнее и важнее всего на свете, вы при первом моем намеке увертываетесь и отталкиваете меня. Да, – прибавил юный Джон, – вы должны сознаться, что хотели увернуться и оттолкнуть меня.
Совершенно ошеломленный, Артур смотрел на него во все глаза, повторяя:
– Что с вами? Что вы хотите сказать, Джон?
Но Джон был в таком состоянии, когда известного рода люди решительно неспособны дать короткий и прямой ответ, и несся, закусив удила.
– Никогда, – объявил он, – нет, никогда не был я дерзок настолько, чтобы верить в успех. Я не питал, нет, не питал – почему бы мне не сознаться, если б я питал, – надежды на такое счастье, даже раньше, чем мы переговорили, даже раньше, чем между нами возникла непреодолимая преграда! Но разве из этого следует, что у меня нет ни воспоминаний, ни мыслей, ни священных чувств – ничего?
– Что вы хотите сказать? – воскликнул Кленнэм.
– Очень легко попирать мои чувства, сэр, – продолжил юный Джон, – если вы решились на это. Очень легко попирать их, но они все-таки останутся. Может быть, их нельзя было бы попирать, если б их не было. Но во всяком случае неблагородно, нечестно, несправедливо отталкивать человека после того, как он столько боролся и из кожи лез, точно бабочка из куколки. Свет может издеваться над тюремщиком, но тюремщик все-таки человек, все-таки мужчина, кроме тех случаев, когда он женщина, как бывает, вероятно, в женских тюрьмах.
