Если бы он нанес Кленнэму тяжелый удар, вместо того чтобы слегка коснуться, Артур не был бы поражен сильнее. Он стоял ошеломленный, уставившись на Джона и шевеля губами, как будто хотел и не мог выговорить: «Ко мне?» Его руки опустились, всем своим видом он напоминал человека, внезапно пробудившегося ото сна и ошеломленного известием, которого он не может сразу осмыслить.
– Ко мне! – сказал он наконец.
– Да, – простонал юный Джон, – к вам!
Кленнэм попытался улыбнуться и сказал:
– Фантазия! Вы глубоко ошибаетесь.
– Ошибаюсь, сэр! – возразил юный Джон. – Я ошибаюсь! Нет, мистер Кленнэм, не говорите этого. В чем другом – пожалуй, так как я вовсе не проницательный человек и очень хорошо знаю свои недостатки. Но мне ошибаться в том, что растерзало мое сердце так, как не растерзала бы его целая туча стрел дикарей! Мне ошибаться в том, что чуть не свело меня в могилу, которой я был бы рад, если бы только могила была совместима с табачной торговлей и чувствами отца и матери! Мне ошибаться в том, что сейчас заставляет меня достать из кармана платок и, как говорится, плакать, точно девушка, хотя я не знаю, почему слово «девушка» считается обидным: все мужчины любят девушек! Не говорите же этого, не говорите!
По-прежнему достойный уважения по своим внутренним качествам, хотя и смешной в их проявлениях, юный Джон достал из кармана платок и вытер им глаза с тем простодушным отсутствием рисовки и ложного стыда, которое свойственно только хорошим людям. Вытерев глаза и позволив себе в виде маленькой роскоши высморкаться, он снова спрятал платок.
Кленнэм до сих пор не мог оправиться от прикосновения, ошеломившего его подобно тяжелому удару, так что с трудом собрался с мыслями, чтобы как-нибудь закончить этот разговор. Он сказал юному Джону, когда тот уложил платок обратно в карман, что отдает справедливость его великодушию и его преданности мисс Доррит. Что же касается предположения, которое он только что высказал (тут юный Джон перебил его: «Не предположение, уверяю вас»), то они, быть может, поговорят о нем в другое время, но не теперь. Он так расстроен и утомлен, что желал бы вернуться в свою комнату и остаться один. Джон не стал спорить, и Артур под тенью тюремной стены пробрался в свою комнату.
Действие удара до сих пор было так сильно, что, когда ушла грязная женщина, поджидавшая его на лестнице, чтобы постлать ему постель, и объяснившая, что ее послал мистер Чивери, «не старый, а молодой», он бросился в потертое кресло и стиснул голову руками, точно боялся, что она лопнет. Крошка Доррит любит его. Эта весть подействовала на него сильнее, чем разорение.
Вероятно ли это? Он всегда называл ее «мое дитя», «мое милое дитя» и старался вызвать на откровенность, указывая на разницу в годах между ним и ею и говоря о себе как о старике. Но она могла и не считать его стариком. Он вспомнил, что и сам не думал так, пока розы не уплыли по реке.
У него были в числе других бумаг оба ее письма. Он достал их, перечитал и, казалось, даже услышал ее ласковый голос. Он поражал его слух своей нежностью, которая, по-видимому, согласовалась с тем, что он сейчас услышал. Потом он вспомнил ее: «Нет-нет-нет», произнесенное со спокойствием отчаяния в этой самой комнате в тот вечер, когда он намекнул ей на возможность перемены в ее судьбе и когда между ними было сказано много других слов, которые суждено было вспомнить ему теперь, в унижении, под арестом.
Нет, это невероятно.
Но эта невероятность становилась все слабее по мере того, как он думал о ней. В то же время другой вопрос, относительно его собственных чувств, поднимался в его душе. В досаде, которую он испытывал при мысли, что она любит кого-то, в его желании выяснить этот вопрос, в смутном сознании, что, помогая их любви, он совершает нечто благородное, – не сказывалось ли во всем этом глухое чувство, которое он угасил, прежде чем оно успело разгореться? Не доказывал ли он самому себе, что не должен и думать о ее любви, не должен пользоваться ее благодарностью, должен видеть в своем неудачном опыте предостережение и упрек, считать подобного рода надежды угасшими для него навсегда, как угасла покойная дочь его друга, непрестанно напоминать себе, что время любви миновало для него, что он для этого слишком угрюм и стар?
Он поцеловал ее, найдя без чувств на полу, в тот день, когда о ней забыли с такой характерной для них небрежностью. А если бы она была в сознании, так ли бы он поцеловал ее, таким же поцелуем?
