Как ни смешна была эта бессвязная речь, но в простом чувствительном характере юного Джона было столько искренности, в его пылающем лице и взволнованном дрожащем голосе чувствовалась такая глубокая обида, что Артур не мог отнестись к ней равнодушно.
Он припомнил весь предыдущий разговор, стараясь определить источник этой обиды, а юный Джон, свернув в трубочку капустный лист, разрезал его на три части и аккуратно положил на тарелку, точно какой-нибудь редкий деликатес.
– Мне кажется, – сказал Кленнэм, припомнив весь разговор до появления корзиночки с салатом, – вы намекаете на мисс Доррит?
– Именно, сэр, – ответил Джон Чивери.
– Я не понимаю вас. Надеюсь, вы не подумаете, что, говоря это, я хочу оскорбить вас, да я и раньше не хотел оскорбить вас.
– Сэр, – сказал юный Джон, – неужели у вас хватит вероломства утверждать, будто вы не знаете и раньше не знали о моей… не смею сказать – любви… о моем обожании и поклонении мисс Доррит?
– Право, Джон, я без вероломства могу сказать, что знаю и знал об этом. Решительно не понимаю, почему вы подозреваете меня в вероломстве? Говорила вам миссис Чивери, ваша матушка, что я был у нее однажды?
– Нет, сэр, – ответил юный Джон. – В первый раз слышу об этом.
– Так я вам расскажу. Мне хотелось устроить счастье мисс Доррит, и если бы я мог предположить, что мисс Доррит разделяет ваши чувства…
Бедный Джон Чивери покраснел до кончиков ушей.
– Мисс Доррит никогда не разделяла моих чувств, сэр. Я хочу быть правдивым и честным, насколько это возможно такому ничтожному человеку, и я поступил бы подло, если бы вздумал утверждать, что мисс Доррит разделяла когда-нибудь мои чувства или подавала мне повод вообразить это; нет, никто в здравом уме не вообразил бы этого. Она всегда было гораздо выше меня во всех отношениях, точно так же, – прибавил Джон, – как и ее благородная семья.
Рыцарское чувство по отношению к ней так возвышало его, несмотря на малый рост, слабые ноги, жидкие волосы и поэтический темперамент, что никакой Голиаф [97] на его месте не мог бы внушить Артуру большего уважения.
– Вы говорите, как мужчина, Джон, – сказал он с искренним восхищением.
– Хорошо, сэр, – ответил юный Джон, проводя рукой по глазам. – Отчего же вы не последуете моему примеру?
Этот резкий и неожиданный ответ снова заставил Артура взглянуть на него с удивлением.
– Может быть, – сказал Джон, протягивая руку через чайный поднос, – это слишком резкое замечание… беру его назад. Но почему, почему? Когда я говорю вам, мистер Кленнэм: позаботьтесь о себе ради кого-то другого, почему вы не хотите быть откровенным с тюремщиком? Почему я приготовил для вас комнату, в которой, я знал, вам приятнее будет поселиться, чем в любой другой? Почему я принес ваши вещи? Я не хочу сказать, что они были тяжелы, вовсе нет. Почему я заботился о вас с самого утра? Из-за ваших достоинств? Нет. Они велики, я не сомневаюсь, но не они побуждали меня заботиться о вас. Тут играли роль достоинства другого лица, которые имеют гораздо больше веса в моих глазах. Почему же не говорить со мной прямо?
– Поверьте, Джон, – сказал Кленнэм, – вы такой хороший малый, и я так уважаю вас, что, если моя недогадливость показалась вам обидной, я готов просить извинения. Действительно, я не сразу догадался, что вы любезно оказываете мне эти услуги как другу мисс Доррит.
– О, почему не говорить откровенно? – повторил Джон с прежним гневом.
– Поверьте же, – возразил Артур, – что я не понимаю вас. Взгляните на меня. Вспомните, в каком я положении. Подумайте, стану ли я прибавлять ко всему, в чем уже упрекаю себя, вероломство и неблагодарность по отношению к вам. Я не понимаю вас!
Мало-помалу выражение недоверия на лице Джона заменилось выражением сомнения. Он встал, подошел к окну, жестом подозвал Артура и пристально посмотрел на него.
– Мистер Кленнэм, так вы действительно не знаете?
– Чего, Джон?
– Боже, – сказал юный Джон, обращаясь к зубцам на тюремной стене, – он спрашивает чего!
Кленнэм взглянул на зубцы, потом на Джона, потом опять на зубцы и опять на Джона.
– Он спрашивает чего! Мало того, – продолжил Джон, глядя на него со скорбным изумлением, – он, кажется, и впрямь не понимает. Видите вы это окно, сэр?
– Разумеется, вижу.
– Видите эту комнату?
– Ну да, разумеется, вижу и комнату.
– И стену напротив нас, и двор внизу? Все они были свидетелями этого изо дня в день, из ночи в ночь, с недели на неделю, из месяца в месяц. Я знаю это, потому что много раз видел мисс Доррит у этого окна, не замечаемый ею.
– Свидетелями чего? – спросил Кленнэм.
– Любви мисс Доррит.
– К кому?
– К вам, – сказал Джон и, дотронувшись рукой до груди Артура, вернулся на место, бросился на стул, бледный, скрестив руки, и покачал головой, глядя на Кленнэма.
