Годовщина Вознесения, также известная как Жертва Коринеева, была самым важным религиозным событием корианской веры, однако в 928, накануне Третьего священного похода, она приобрела особое значение. Большая часть легионов уже отправилась в этапные лагеря в Понте. Солдаты, снабженцы, гонцы и многие другие двигались по запруженным трактам континента на восток. Магические манипуляции с погодой позволяли трактам оставаться сухими, но вызывали бури и наводнения в других местах. Урожаи гибли из-за гроз, неестественного града и возникавших не по сезону снежных штормов. Фермеры, рыдая, сыпали проклятья вслед пролетавшим на яликах молодым боевым магам, ни о чем не ведающим и безразличным. В военных лагерях счет жертв шел на десятки, ведь многие желали свести старые счеты. Хаос царил по всему Юросу.
Тем не менее на рассвете 18 мартруа, в День Жертвы, в каждом городе и каждой деревне молчаливые толпы начали стекаться в церкви и соборы, чтобы помолиться и воздать благодарность за Вознесение Коринея и Благословенных Трех Сотен. Одетые в белое маги провели в молитвенном бдении всю ночь, после чего, на рассвете, начали шестичасовую церемонию. Под удары огромного колокола каждого из Трех Сотен называли поименно, и потомки этого Вознесшегося присоединялись к молитве. Никто не был забыт: у угасших родов всегда были «духовные наследники», присутствовавшие на церемонии от их имени. Не было их лишь у одной из Вознесшихся: ненавистной Селены, «Коринеи», сестры-предательницы Коринея, от чьей руки он принял мученическую смерть.
Последним, разумеется, был назван сам Кориней. Молитву вел самый высокопоставленный из присутствовавших магов – в Палласе это был император Констант. Затем Мать Империи Луция получила двадцать одно коленопреклонение, которого, по решению теологов, заслуживала живая святая.
Завершившись в полдень, религиозные церемонии перетекли в самое крупное уличное торжество года, в рамках которого местные правители раздавали подаяние беднякам. А учитывая, что люди вроде Белония Вульта были из числа тех, кто ставит свою репутацию превыше всего даже в те периоды, когда казна чувствует себя опустошенной, празднование Дня Жертвы всегда проходило с размахом.
Аларон вырос, мечтая о том, как сам однажды примет участие в бдении, о том, как будет стоять перед собравшимися рядом со своей матерью и тетей Еленой, слушая, как произносят имя Бериала, его предка из числа Трех Сотен. Еще одна разбившаяся мечта…
– Уверен, что не хочешь пойти, сын? – остановился у двери его отец.
Мать, одетая в плащ с красным капюшоном, держала его за руку. Аларон рад был видеть их вместе, пусть они и постоянно ссорились.
– И увидеть, как невежды восхваляют самодовольных подонков? Вот уж спасибо, па.
Весело махнув им на прощание, юноша налил воды в чайники, заварил чая и отправился наверх, в гостиную, которая теперь была полна старых книг ма. Ярий Лангстрит все время проводил там, читая поэзию. Они пытались читать ему вслух исторические книги о Мятеже, надеясь, что это вызовет у старика хоть какой-то отклик, но тот не проявлял к ним никакого интереса. Родители хотели привести Лангстриту мага-целителя, однако Аларону удалось отговорить их от этого. «Если бы стража желала ему добра, они бы не искали его в атмосфере такой секретности, – заметил он. – Они объявили бы, что народный герой пропал, и попросили бы помочь вернуть его, а не шныряли вокруг так, словно он является каким-то грязным секретом». Мать поддержала Аларона, и целителя вызывать не стали.
Тесла беседовала с генералом часами. Ее попытки выудить из него хотя бы слово увенчивались не большим успехом, чем усилия ее мужа и сына, но, по крайней мере, ей было интересно; никогда еще на памяти Аларона она не выглядела настолько оживленной.
Юноша обнаружил Лангстрита в его любимом кресле. Налив им обоим чая, Аларон выбрал поэтический сборник и начал читать вслух. Постукивая пальцем в такт ритму стиха, генерал недовольно заворчал, словно он ему не понравился. Его совершенно не привлекали военные поэмы вроде «Атаки Реттона», но очень радовали всеми любимые произведения пасторальной поэзии вроде «Садов Соля, садов Луны» и «Любовь неуловима, как вода». Аларон уже готов был сдаться и смириться с тем, что генерал так ничего и не вспомнит.
Раздался колокольный звон, знаменовавший собой окончание религиозных церемоний. Встав, Аларон выглянул в закопченное окно и увидел голубей, выпущенных в небо с Соборной площади в четверти мили от их дома. На какую-то секунду юноша пожалел, что не пошел туда; в детстве он всегда любил День Жертвы. В его карманах лежали деньги, воздух был наполнен запахом готовившихся сладостей, повсюду выступали лицедеи и предлагались всевозможные увеселения, а рядом с ним были его друзья. Но теперь мысль о том, что он будет чужаком на этом празднике, пряча лицо, чтобы не быть узнанным, превращала эти воспоминания в яд. Аларона накрыла волна жалости к себе, и он замолчал.
