– Что? Вы?… Но эта женщина ничего не может вам дать, ни тепла, ни любви, ни богатства. Она еще ребенок, без женских форм, с некрасивым лицом, с несоблазнительным телом. Что вы с ней будете делать? К тому же, у Кристин слабое здоровье, вряд ли она сможет подарить вам детей.
Жак на миг нахмурился, но все же уверенно произнес: – Вы перечислили все ее недостатки, а теперь давайте приступим к достоинствам: нежная, милая, покорная, умная, молодая, заботливая, трудолюбивая. Именно такая жена мне нужна, я хочу вести под венец лишь ту, что сможет подарить мне уют и ласку, благодаря которой мой домашний очаг будет пылать, а дом наполнится детскими голосами. Когда-то я уже поддался страстным чувствам, хотел всепоглощающей любви, и, как видите, это ни к чему хорошему не привело. Что нужно для этого брака? – Эмили понимающе вздохнула. Она сама вела к этому решению Флоренса и теперь радовалась победе. Кристин должна исчезнуть из ее жизни, но смерть – далеко не лучшее решение. Пусть тогда девушка хоть достойно выйдет замуж и до конца своих дней проживет с тем, кто любит ее и станет оберегать. Отлично понимая, что такое своевольное решение не понравиться господам, послушница быстро проговорила:
– Ничего особенного для этого не нужно. Как я поняла, вы не собираетесь узнавать мнение Кристин, и в этом вопросе я вас поддерживаю. Мария слишком горда и непоколебима, ее мечта – посвятить себя Господу, но это уже, увы, невозможно. Сегодня вечером ожидайте меня возле приемного квартала. Я приду вместе с Кристин, и вы ее заберете, а там, поступайте, как знаете. Так будет лучше для всех, – уверенно кивнув, Жак с радостной, нескрываемой улыбкой пошел прочь из обители, стуча сапогами по холодным плитам, присыпанными белоснежным, пушистым снегом.
– Что это значит? Я…я не понимаю, – глухой, приглушенный лепет Кристин разносился по ледяной камере, отдаваясь в каменных стенах. Дрожавшая под плащом, с растрепанными волосами и покусанным губами, послушница напоминала оторванную от всего мира, одинокую и больную отшельницу. Но что-то было в девушке такое, чему завидовала сама Эмили: смелый взгляд, непринужденность, уверенность, но в то же время слабость и женственность. Совсем еще юная, но мудрая англичанка привыкла жить в своей собственной ауре, сейчас разрушенной жестокой наместницей.
– Не строй из себя глухую! – резко вскрикнула Эмили: – Ты выйдешь замуж за Жака Флоренса, это мое решение и ты ему подчинишься!
– Твое решение? Да как ты смеешь…
– Молчи! Перед тобой сестра-наместница!
– Нет, я не собираюсь кориться твоим прихотям! Я устала молчать, страдать в одиночестве, лить слезы в своей убогой кельи, а потом выходить и с непринужденной улыбкой отвечать на вопросы сестер! Мне надоела эта пустота в сердце! – обреченно усмехнувшись, Кристин одним движением извлекла из-за пояса небольшой кинжал и приставила его к горлу: – Либо ты прикажешь меня убить, либо это сделаю я сама! – округлив глаза, Эмили молча наблюдала, как по запястью послушницы течет алая струйка крови. Девушка никогда не думала, что обитель – это и есть сердце Марии, она им живет, им дышит и покинет его стены лишь с тем, кто заполнит место в ее душе. Разве монахиня может любить?… Впервые Эмили столкнулась с какой-то роковой смиренностью и отчаянием.
– Отдай мне нож, пожалуйста, отдай, – тихо шепча эти слова, англичанка аккуратно подходила к дрожавшей девушке. Внезапно раздался лошадиный визг и скрип открывающихся ворот, что заполнил щемящую тишину. Вздрогнув от неожиданности и лихорадочно взглянув в единственное крошечное окошко, Кристин не заметила, как Эмили подошла к ней вплотную и с силой вырвала кинжал: – Смерть – не выход. Пора уже понять это. Ты всегда была склонна к меланхолии, замкнутость, отрешенность от всего мира, холод и пустота, созданная только тобой… Никто не может пробить лед в твоем сердце, и Жак, поверь мне, этого не сделает, просто я надеюсь, что рядом с ним ты расцветешь, вновь задышишь. Идем. В обитель пожаловали гости, я не хочу из-за тебя опоздать. Либо ты пойдешь по своей воле, либо за тобой придут мои люди, – словно бесчувственная мумия, Кристин вложила свою ледяную руку в протянутую, открытую ладонь наместницы и позволила ей увести себя из пасмурной темницы.
