– Я люблю его! – даже сквозь боль она чувствовала стыд, выкрикивая эти слова.
Кагиль склонился ближе. От него пахло цитрусом и шалфеем.
– Ты? Любишь господина Амансира?
– Она врет, – бросила Индрис. – Они говорили про акведук.
Значит, она услышала обрывок их с Рамадом разговора… Но лишь обрывок, иначе этот допрос начался бы совсем иначе.
– Я просто хотела его предупредить! Чтобы он держался от всего этого подальше!
– Отец, она лжет!
Кагиль поднял руку.
– Не сейчас, Индрис.
Он не вытащил шило, но боль поутихла, и Чеда обмякла от облегчения. Заскрипели ремни под ее весом.
В дверь постучали. Кагиль сделал вид, что ничего не слышал. Он сделал шаг назад, окинул Чеду внимательным взглядом, словно резчик по дереву, оценивающий свое творение, и вернулся к столу с инструментами.
– Некоторые люди как инжир, – сказал он через плечо. – Выглядят крепкими, но стоит их коснуться, как кожура лопается и все секреты выплескиваются наружу.
Он взял молоточек с шипами, похожий на молоток для отбивки мяса, но с острым кончиком, поднял его к свету, рассматривая.
– Некоторые – как питайя: колючие, не желающие так просто открываться. – Он раскрутил молоток в руке, и тот засверкал на солнце, как острые клыки Гожэна в свете Тулатан. Подошел ближе, прижал шипастую часть к голени Чеды. – Так кто же ты у нас, Чедамин Айянеш’ала? Решай.
С этими словами он размахнулся и ударил.
Боль взорвалась внутри словно огненный шар, захватила все ее существование. Чеде показалось на мгновение, что она вышла из тела, что мир вокруг стал громче в тысячу раз, как бывало после лепестка. Правая рука заболела тоже, но то была иная, знакомая боль, державшая как якорь.
«Приди», – позвал вдруг издалека голос, такой тихий и призрачный, что Чеда сперва не поняла, реален ли он. Но правая рука отозвалась покалыванием. Татуировка. Отравленная рана.
«Приди».
Это Сеид-Алаз звал ее к себе, под адишары. Но разве она могла прийти к нему? Разве могла сбежать отсюда, избавиться от телесной своей оболочки и стать бесплотным духом пустыни? Пожалуй, могла бы, но Кагиль смотрел на нее так самодовольно, так самоуверенно! Как в тот миг, когда перерезал горло Хавве.
Может, и на маму он смотрел так же? Так же выбирал, каким из блестящих инструментов ее пытать… Желание узнать правду разгорелось сильнее боли. Может, если подтолкнуть Кагиля, он расскажет обо всем?
Но нет, даже теперь нельзя было говорить об этом. Нельзя расспрашивать о маме и об отце – есть нечто более важное. Она должна защитить свое племя.
Сеид-Алаз позвал снова.
«Приди».
Он пытался спасти ее, рискуя собой. Чеда хотела было предупредить его, но в дверь постучали снова. И снова Кагиль не обратил внимания. Глаза его сияли от удовольствия.
– Итак… – он поудобнее обхватил обмотанную кожей рукоять молотка – о, Чеда узнала этот жест. Десятки раз видела его у бойцов в ямах. – …Накануне битвы, от которой зависит будущее нашего города, ты побежала зачем-то к каимирской царице и ее цепному псу. Зачем же?
Чеда попыталась дышать глубже, отгоняя боль, и на мгновение, на одно короткое мгновение, подумала, не рассказать ли ему…
«Ответь мне!» – взмолился Сеид-Алаз.
Но куда он хочет ее забрать? И неужели правда сможет… Что, если он способен и ее превратить в песок, как себя в ту ночь, и перенести в любое место?
«Нельзя, Сеид-Алаз!» Если он заберет ее, Кагиль все поймет. Сеид-Алаза найдут и убьют. «Моя жизнь не важна, но ты должен жить».
«Нет! Все иначе, дитя. Это ты должна выжить».
Кагиль улыбнулся, довольный ее молчанием.
– Ну что ж… – начал он, но в дверь опять постучали, на этот раз громче.
– Мой повелитель! – приглушенно донеслось из-за двери.
Кагиль нахмурился.
– Входи, – бросил он.
Дверь позади Чеды открылась, зазвенели металлом доспехи.
– Прошу простить, мой повелитель, но Король Кирал вас ожидает. Он посылал за вами уже три раза, велел сказать, что если придется посылать в четвертый, придет сам и полетят головы.
Кагиль не изменился в лице, лишь поджал губы. Он взглянул на Чеду, на молоток в руке, потом на вошедшего.
– Мои доспехи готовы?
– Да, Ваше величество.
– Хорошо. Иди, – он указал на Чеду. – Об этом никому ни слова.
– Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель.
Когда посланник вышел, Кагиль обернулся к дочери и, скрывая раздражение, протянул ей молоток.
– Пора тебе научиться заниматься этим самой. Если, конечно, ты готова.
Индрис замешкалась на мгновение, но взяла молоток и кивнула.
– Я готова, отец.
– Тогда найди ответы на мои вопросы, Индрис, – велел Кагиль и вышел из комнаты. Дверь за ним захлопнулась.
Индрис уставилась на Чеду нерешительно, будто не знала, что делать, оставшись наедине с ненавистной ей женщиной. Ей было всего семнадцать, и она, верно, воображала себя такой же жесткой и суровой, как отец, но на деле выглядела неумелой девчонкой.
– О чем ты говорила с каимирской царицей? – спросила она.
– Я ходила туда встретиться с Рамадом.
Индрис обвиняюще ткнула в нее молотком.
– Не увиливай!
– Я хотела его предупредить.
– Хватит рассказывать эту сказку! – взвилась Индрис и ударила Чеду в то же место, что и ее отец.
