Мерьям откинулась на спинку кресла посреди камеры. Дана’ил стоял рядом, готовый в любой миг подхватить, если Мерьям начнет падать. Напротив, пристегнутый черными кожаными ремнями к подобию трона, на предназначение которого намекали въевшиеся пятна крови, восседал Хамзакиир.
Рамад подумал, что они странно, должно быть, выглядят со стороны: пышущий здоровьем мужчина, изможденная женщина и пленник-полутруп. Правильный ли выбор он сделал? Еще ведь не поздно отказаться. Он мог просто поднять бритву, которую сжимал в руке, и одним ударом перерезать Хамзакииру горло. Схватить его за жидкие патлы и…
Со стороны Хамзакиир казался мертвым, но Рамад научился замечать в нем признаки жизни: медленные движения глаз, слегка вздымающаяся грудь, слабый пульс, прощупывавшийся лишь на шее, – все едва заметное, слишком слабое для живого. Он был похож скорее на големов, которых, по слухам, создавали маласанские жрецы. Но Рамад знал, что это притворство. Даже после всех стараний Мерьям Хамзакиир оставался опасным противником.
«Мы все играем с огнем, – подумал Рамад. – Я, Мерьям, ее отец. И этот огонь придется обуздать, иначе он погубит Каимир».
– Подойди, – велела Мерьям, щелкнув пальцами. Рамад послушался, хоть ему и было тошно находиться близко к этим живым мощам. Похожее чувство он испытал рядом с шарахайскими асиримами, но Хамзакиир почему-то казался опаснее. Асиримы не знали ничего, кроме гнева, Хамзакиир же, если легенды не врали, был расчетлив, амбициозен и тщеславен – опасное сочетание.
Дана’ил встал между Мерьям и Хамзакииром с фарфоровой чашей в руках. Мерьям ткнула в Рамада костлявым пальцем.
– Давай же…
Рамад поднял над чашей правую руку и провел бритвой по запястью. С полчаса назад он сделал то же самое с левой рукой, чтобы Мерьям смогла напиться, готовясь ко второй части их ритуала. Он надрезал руку еще раз, невзирая на обжигающую боль, и ручеек крови потек, разбиваясь о голубой фарфор.
– Довольно, – сказала наконец Мерьям. Рамад быстро и тщательно забинтовал руку.
– Подними ему голову.
Рамад послушался. Дана’ил поднес чашу с кровью к губам Хамзакиира, и несколько мгновений ничего не происходило, но вот дернулся кадык на тощей шее, дрогнула длинная бородка, разомкнулись пересохшие губы.
– Держись, – предупредила Мерьям. – Я помогу, но ты должен сдерживать его. Сдерживать до последнего.
Сердце Рамада колотилось в груди как боевой барабан. Меч в руках, враг на поле боя.
Алая магия была одной из каимирских традиций, но он всегда старался держаться от нее подальше, настороженно относился даже к Мерьям, которой в остальном всецело доверял. Теперь же ему предстояло соприкоснуться душой и разумом с Хамзакииром, хоть и под ее защитой. Дана’ил стоял напротив, уверенно сжимая чашу, но глаза его выдавали тревогу. Он боялся, напряженный, как струна, готовый ко всему. Они с Рамадом договорились, что, если что-то пойдет не так, он вонзит нож в грудь Хамзакииру. Рамад кивнул, старпом кивнул в ответ. Верный, стойкий Дана’ил!
Хамзакиир поднял голову, скрипнули кожаные ремни. Не открывая глаз, он потянулся вперед, будто невольно. Дана’ил решительно наклонил чашу.
Один осторожный глоток, второй… Свежую рану на руке Рамада ожгло огнем, затем холодом, словно руку сунули в ведро со льдом.
– Сядь, Рамад, – велела Мерьям, не отрывая взгляда от Хамзакиира.
Рамад глянул на стул в углу, но отвернулся.
– Я буду стоять.
Она пожала плечами.
– Как пожелаешь.
Хамзакиир сделал еще глоток, его глаза заметались под веками. Рамад почувствовал, как немеют кончики пальцев и холод бежит от запястья к плечу, охватывает грудь, касается левой руки, того пореза, из которого пила Мерьям, связывая их. Она предупредила, что так будет, и все же…
Холод охватил все его тело, ноги, руки, и, наконец, Рамад почувствовал чужое присутствие где-то на краю сознания. Нечто неуловимое, скрывающееся в тенях, вызывающее первобытный, животный ужас. Могучее. Вечное, как бег двух лун по ночному небу.
Много лет назад Рамада вышвырнуло за борт у холодных южных островов Острального моря, окаймленных льдом, изрезанных ветрами. К тому времени, как он доплыл до корабля и поднялся на палубу, дрожь, бившая его от холода, улеглась. Корабельный лекарь сказал, что это дурной знак. Его тогда утащили под палубу, растерли и отогрели, но каждое движение отзывалось болью, словно льдинки впивались в кожу. И теперь, в подземельях под Виарозой, он ощущал то же самое, но куда хуже: он был между Мерьям и Хамзакииром как на дыбе, неспособный до конца осознать их мощь, словно они – древние чудовища, эоны, проспавшие под землей и наконец выбравшиеся наружу, готовые вцепиться друг другу в глотки.
