Волчица. Русское название самки волка. Это было кодовое имя Яэль в Сопротивлении, но корни его уходят глубоко в прошлое. Ещё один подарок от бабушки, принесённый ей с дополнительными кусочками сухого хлеба.
Яэль была не в силах обернуть эти воспоминания в слова. Она пыталась, но отыскала только семь: «Одна подруга звала меня так. Очень давно».
– Твоя подруга говорила по-русски?
Яэль кивнула:
– Мы вместе жили в лагере.
– В телевизоре тебя зовут по-разному. Заключённая 121358.Х. Яэль.
– У меня много имён.
– Это объясняет, почему тебя так сложно найти. Я искала тебя, Волчица, – акцент женщины внезапно сровнялся со словами; она перешла на немецкий. – Многие, многие годы.
Сердце Яэль ускоряло ритм – быстрее, быстрее, быстрее, – пока сама она уже не могла за ним угнаться. Женщина подошла так близко, что Яэль могла видеть крошечную кривизну её передних зубов, лёгкий пушок волос на мочках ушей, ранние серебристые пряди в тёмной косе. Ореховый – именно его отметил бы советский капитан в графе «цвет глаз», но и этого не хватило бы, чтобы описать золото – искристое и блестящее – в её глазах. На коже женщины не было шрамов, как у большинства солдат. Она пахла лилиями.
Когда капитан вытянула левую руку и закатала рукав формы, эти мелкие детали стали неважны. Зрение Яэль сузилось, стирая всё, кроме чисел на коже.
121048.Х.
Числа, такие же кривые и тёмные, какие были когда-то у Яэль.
Числа, которые она знала.
Числа, принадлежавшие Мириам.
Пропажу Яэль обнаружили на перекличке. Женщины Барака № 7 стояли ровными рядами, а охранники пересчитывали их худые немощные тела. Одна, две, три, четыре… пока звёзды на небе растворялись в утреннем свете. Снова и снова охранники пересчитывали их. Снова и снова результат был одним: кого-то не хватало.
Мириам и другие женщины стояли на перекличке уже три полных часа, когда вошёл доктор. Его халат был ослепительно-белым в утреннем свете. Лицо горело яростью, когда он тихо и торопливо разговаривал с охранниками. Мириам смотрела, как движутся его губы, пытаясь разобрать слова. Заметив её пристальное внимание, доктор напрягся, взгляд ожесточился под стёклами очков. Взгляд самой Мириам метнулся вниз, к деревянным башмакам, но было слишком поздно. Доктор Гайер уже шёл к ней.
Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Мириам почти ощущала
– Сколько тебе лет?
– Ч-четырнадцать. – Мириам ненавидела дрожь в голосе, но превозмочь её не могла.
Доктор Гайер проглотил эту цифру, обдумал её.
Сердце Мириам упорхнуло – далеко-далеко – из груди.
– Встань там. – Он указал на охранников, которые ждали у забора, сжимая списки для переклички и ружья.
Ноги Мириам отяжелели, каждый шаг давался с трудом. Она сжала кулаки (ещё покрытые свежей грязью) и продолжала идти.
Сбежать из лагеря было практически невозможно, но такое случалось. Когда охранники обнаруживали, что кого-то не хватает, они заставляли заключённых часами стоять на месте, пока пропажа не найдётся. Если человека нигде не было, начинались казни. Заключённых выбирали случайно, показывали пример.
Те, кто оставался, всегда расплачивались за побег.
Мириам знала об этом, когда тайком пронесла жёлтое платье в оборках, свитер и туфли из сортировочной. Она знала об этом, когда советовала Яэль изменить лицо и обманом выбраться за ворота. Знала об этом, когда утром встала с соломенного матраса и перепрятала матрёшек в безопасное место.
Но это не означало, что она была готова.
Доктор Гайер ходил между рядов, срывая девочек, словно маргаритки, выдёргивая их из линии приказом и взмахом руки. Быстрей, быстрей. Все девочки были юны. Безгрудые и несформированные. Глаза огромные от страха. Когда доктор закончил, перед жителями Барака № 7 стояло десять девочек.
Но когда доктор Гайер вернулся к охране, он сказал лишь: «Отведите девочек в медицинский блок и поместите в первую камеру наблюдения. Остальных из барака отправьте мыться. У них вши».
– Да, доктор Гайер, – кивнул ближайший охранник. – Что насчёт пропавшей заключённой?
– О ней не беспокойтесь. Я сам доложу обо всём начальнику лагеря Фогту.
Каждый день доктор Гайер колол Мириам и других девочек своими иглами. Он держал всех десятерых взаперти в медицинском блоке. Делал заметки об их прогрессе; неразборчивые абзацы стали длиннее, когда кожа их начала слезать, а волосы бледнеть. Каждый сеанс заканчивался одним и тем же вопросом: «Ты можешь измениться?»
