Беглый взгляд из-под ресниц подсказал Феликсу, что радио было в пределах досягаемости, но добраться до него не было возможности. Девчонка и остальные собравшиеся продолжали разговаривать. Немецкий и русский кружились в затхлом чернильном воздухе, будто пара дерущихся воробьёв: треща и чирикая. Голоса вздымались и затухали, вздымались и затухали, пока, наконец, Лука не ляпнул что-то про «помыться», и носилки Феликса не вынесли из комнаты в коридор.
Чучела животных свирепо смотрели стеклянными глазами, щерились бесполезными клыками. Кривые рамки – хранящие в себе не портреты, а настоящих высушенных насекомых – чернели на стенах между книжными шкафами. А…
Это что, телефон?
Феликс не был уверен. Солдаты с носилками шли слишком быстро – мгновенно завернули за угол и опустили ношу на пол, – но эта вещь определенно была похожа на телефон. Формой напоминающая сидячую жабу, чёрная, как жуки, пришпиленные на картинах.
Если бы только охранники оставили его здесь одного. Если бы Феликсу удалось незаметно пробраться в коридор. Если бы «телефон» действительно оказался телефоном. Если б он только смог повернуть диск, набирая номер, который заставил запомнить Баш. Смог бы связаться с офисом штандартенфюрера и объяснить…
Но стоило солдатам, шаркая, удалиться, в комнату ворвался Лука. Победоносный плюхнулся на кровать, принимаясь стягивать обувь. Первый ботинок упал на пол, его раскрытые внутренности и… насыщенный… аромат оказались слишком близко к лицу Феликса.
Механик закашлялся. Лука замер.
– Проснулся, Чудо-мальчик? Нужна добавка морфия?
Действие морфия
Новая доза морфия заберёт боль, но она же принесёт с собой сон. Нельзя упустить шанс добраться до телефона только потому, что парочка нервных окончаний не желает смириться с собственной смертью.
– Нет.
– Как знаешь, – Лука стащил второй ботинок, утягивая первый на культурное расстояние от лица Феликса и размещая оба рядом с кроватью. – Я собираюсь разведать ситуацию на кухне. Притащу тебе кусок ветчины или ещё что.
Феликс проследил, как мозолистые пятки Победоносного выскользнули за дверь. Он подождал секунду, и ещё одну, и ещё… но больше в комнату никто не заходил.
Он остался один.
Только по звуку невозможно было сказать, пуст ли коридор. Этот дом был похож на старика – каждый сустав скрипел и хрустел. Это охранники бродят по половицам за дверью комнаты? Или годы морозных зим обрели голос? Или призраки животных блуждают рядом со своими увековеченными головами?
Мысль о том, как по коридору чинно разгуливают рыси, а лоси сбивают бархатистыми отростками рогов стопки романов с книжных полок, вызвала у Феликса улыбку. Непривычное чувство, словно трещина на щеках. Она исчезла, стоило скатиться с носилок (БОЛЬНО) и по столбику кровати подтянуть себя в вертикальное положение (ЕЩЕ БОЛЬНЕЕ). Когда Феликс поднялся, он сразу понял, что этого делать не стоило. Ноги были мягкие, как желе, а пол с каждым шагом кривился под невероятными углами. Комната была маленькой – три, может, четыре шага в длину, – но расстояние, которое должно было занять пару секунд, превратилось в путешествие на несколько минут. Путь его пролегал окольно, он использовал любую опору, которую удавалось поймать здоровой рукой: стены, углы шкафов, приставной столик с неоконченной игрой в шахматы.
Феликс был всего в полушаге от двери, когда его равновесие пошатнулось. Руки мазнули по воздуху в попытке отыскать что-нибудь – хоть
– Феликс?
Он поднял взгляд и увидел девчонку – Яэль, – стоящую в дверях, чистую, свежевымытую. Влажные волосы, почти прозрачные, окаймляли лицо. Засохшая кровь и многодневная грязь исчезли, как и все засохшие царапины. Синяки приобрели менее насыщенный зеленоватый оттенок. Даже одежда её стала мягче: мешковатый вязаный свитер, похожий на те, что делала мать Феликса. Когда-то давно. Рукава его были слишком длинными, тёрлись о костяшки пальцев девчонки, пока она помогала Феликсу сесть.
– Что случилось? – глаза её осмотрели последствия шахматной катастрофы и обратились к парню. (Такие печальные. Такие яркие. Слишком печальные. Слишком яркие).
