В дальнем конце коридора стояли большие напольные часы. Стекло их было выбито, а гирьки застыли, почти закончив свой болезненно длинный, восьмидневный путь, но маятник продолжал качаться, стрелки плелись по элегантному циферблату. Феликс зачарованно наблюдал за их движением.
По крайней мере, хоть что-то ещё работает.
Когда штандартенфюрер взял трубку, не было ни приветствий, ни вопросов о самочувствии. Только короткий хриплый вздох, прежде чем спросить: «Вы на месте?»
– Я хочу поговорить с родителями. – Голос Феликса звучал уверенней, чем парень себя чувствовал. – Я ничего не расскажу, пока не буду знать, что они живы.
Последовала пауза. Достаточно долгая, чтобы Феликс успел испугаться, что Баш повесил трубку, навсегда прерывая связь. Но вместо этого он проворчал:
– Ваш отец жив. Его привезли в Германию, как только я прилетел, чтобы я смог… лично поучаствовать в допросе.
– А мать?
– Вы не придерживались условий плана, – напомнил Баш. – Это не обошлось без последствий. Не могу сказать, что она не страдала.
Падало, падало. Всё внутри Феликса падало. Сердце болью отдавалось в горле. В мыслях была только Мама – стоит на кухне у раковины и рассеянно напевает какую-то мелодию себе под нос, обрезки картошки цепляются за её запястья. Мама – всегда такая терпеливая, пытается научить Адель, как набирать петли на спицы. Мама – которая, даже после 2 мая 1950 года, когда стала сама не своя, всё равно улыбается, когда Феликс приносит ей по вечерам чашку горячего чая, ступая медленно и осторожно, чтобы не пролить горячую жидкость на рабочий комбинезон.
Мамы – больше нет.
– Нет, – прошептал Феликс, словно одно единственное слово могло всё изменить. Но сделанного уже не вернуть. Сломанное не всегда можно починить. Особенно когда в дело вступает смерть.
– Однако ваш отец ещё с нами. На самом деле, он сейчас здесь…
– Феликс? Сынок? – Снова голос папы, и звучит он ещё более разбитым, чем раньше. Связки скрипучие, несмазанные, перемолотые от горя. – Ты сделал так, как они просили?
– Я пытаюсь, папа. Я сейчас на пути в Германию. Скоро буду. Я сделаю, что должен. Ты будешь в безопасности.
– Прошу, поторопись, – проскрежетал отец. – Эти люди…
На том конце раздался треск, трубка перешла в другие руки. Обратно к Башу.
– Должен ли я напомнить вам, господин Вольф, что условия не обсуждаются? Вы на месте?
– Ещё нет… я… мы прыгнули слишком рано. Но мы идём. Будем в Германии через день или два, если ваши патрули нас не остановят…
– Моё терпение на исходе, господин Вольф. Как и терпение рейхсфюрера. Опоздаете хоть на день, и нашей сделке конец.
– Нет! Пожалуйста, нет! – здоровая ладонь Феликса сжалась вокруг трубки. Сухожилия напряглись так сильно, что были готовы лопнуть. – Одного из их лидеров зовут Эрвин Райнигер. Он генерал…
– Мне не нужно всего одно имя, господин Вольф. Мне нужны все. Их головы на блюдечке. Сопротивление должно быть раздавлено настолько тщательно, чтобы у них не осталось и шанса на возрождение. Видите время? – Баш не ждал ответа. – Засекайте. У вас тридцать шесть часов, чтобы добраться до места назначения и связаться со мной. Опоздаете, и дни вашего отца и сестры сочтены.
Феликс не падал, он мчался навстречу земле. Предельная скорость: две сотни километров в час. Благословение, проклятие, благословение, проклятие. Он готов был сделать всё, сказать всё, лишь бы это остановить.
– У них есть план. Что-то насчёт лагеря и информации об «Эксперименте 85»…
– Господин Вольф? – Голос, прервавший Феликса на этот раз, раздавался не из трубки телефона и сопровождался треском/топотом/грохотом шагов Луки Лёве по разгромленной прихожей. – Ты здесь?
– Я иду, – прошептал Феликс в трубку. Он едва успел повесить её на рычаг, как в коридор ввалился Победоносный. На носу у него красовалось большое пятно машинного масла.
– Ничего не взорвалось. Пока, – добавил Лука. – Что ты тут ищешь?
Тошнота, шок, тридцать шесть часов – крутилось на кончике языка Феликса. Мать умерла, а отец и сестра будут следующими, если он не сможет проглотить правду, бесстыдно солгать.
– Мне нужна зубная щётка.
– Я, конечно, ценю свежее дыхание, но думаю, у нас сейчас не это в приори…
– Чтобы прочистить поплавковую камеру. Щёткой это сделать будет удобней, чем тряпьём.
Глаза Победоносного сузились в полутьме коридора.
– И ты решил поискать её
– Я шёл в спальню, – Феликс махнул рукой в сторону напольных часов, почти готовых пробить пять часов. Он искренне надеялся, что там действительно есть спальня. – Пешие прогулки нынче не мой конёк.
Лука протолкался мимо него в конец коридора. В следующее мгновение он уже вернулся с потрёпанной красной зубной щёткой в руке.
– Ещё что-нибудь?
– Нам понадобится шланг, – сказал Феликс, чуть громче, чем следовало бы, стараясь заглушить угрозы штандартенфюрера в голове. Но они всё грохотали: ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ЧАСОВ и его нарастающая МИГРЕНЬ. Разбивались друг о друга, как человек без парашюта о землю.
– Отлично. – Победоносный заложил щётку за ухо. – Пойдём за ним. Чем быстрее мы поставим грузовик на колёса, тем лучше.
Феликс был абсолютно согласен.
